За вами кто-то очень внимательно наблюдает, Аршак Геворкович.
– Слушай, ара, его надо выключить скорей!
– Конечно, Аршак Геворкович. Сейчас выключим.
Эдик поискал вокруг себя глазами, подошел к журнальному столику, положил на него микрофон и дважды аккуратно, но сильно ударил по нему донышком графина. Придирчиво осмотрев сплющенный шарик, он снова положил его на стол и для верности ударил еще раз, напоследок повернув графин против часовой стрелки, как будто гасил окурок.
– Ара, ты стол поцарапал, – заметил ему Аршак Геворкович, выглядевший основательно сбитым с толку.
– Хороший был стол, настоящее красное дерево!
– Извините, Аршак Геворкович. Зато теперь мы можем спокойно поговорить о ваших делах. Судя по микрофону, этот человек не нашел способа проникнуть в дом. Вы позволите, я кое о чем попрошу ваших людей?
– Мой дом – твой дом, – привычно ответил Багдасарян, слегка ошеломленный энергией, с которой Эдик, едва успев войти, взялся за дело. – Делай что хочешь...
Эдик вышел, прикрыв за собой дверь, и стало слышно, как он в коридоре негромко разговаривает с охраной.
Аршак Геворкович вернулся в кресло, плеснул себе коньяка для успокоения нервов и, водя пальцем по оставшимся на полированном красном дереве безобразным царапинам, задумался о том, что жизнь не стоит на месте. Он помнил Эдика мальчишкой, которого сам впервые приобщил к настоящему делу. С тех пор прошло уже много лет, птенец вырос, оперился, вылетел из гнезда. Жил он теперь все больше по заграницам – как уехал когда-то в Польшу собирать дань с торговцев подержанными немецкими машинами, так и осел в Европе.
Жил в Германии, Бельгии, во Франции, а потом, когда наладились нужные связи, его перебросили в Юго-Восточную Азию, откуда во многом благодаря ему непрерывно тек товар высочайшего качества, и притом по весьма умеренной цене. Человеком он был незаменимым, очень умным, опытным, сведущим в отличие от Аршака Геворковича не только в тактике рукопашной схватки, но и в стратегии, потому что жизнь вел суровую и полную опасностей. Тем, во что превратила его такая жизнь, можно было гордиться, как произведением искусства или хорошо построенным домом, но наряду с гордостью Аршак Геворкович теперь испытывал и что-то вроде робости: уж очень далеко отошел от него тот застенчивый армянский мальчик, которого он когда-то знал.
Сидя здесь, в мягком кресле, в роскошном доме на берегу теплого моря, легко было воображать, будто этот мальчик по-прежнему тебя боготворит и думает только о том, как бы тебе угодить.
