Мертвый сезон

Коричневая кожаная кобура четко выделялась на фоне белоснежных брюк.

– Ну что, уважаемый... – начал Эдик, подойдя поближе, но тут из развалин маяка выглянул один из автоматчиков и что-то сказал по-армянски.

В этой непонятной фразе Косте почудилось слово "Гамлет", но поручиться, что действительно слышал его, он не мог. Смуглое лицо Эдика дрогнуло и затвердело.

– Пойдешь со мной, – повелительно бросил он Косте, резко повернулся и, все ускоряя шаг, пошел, а потом побежал обратно к маяку.

Костя подумал, не побежать ли ему, пока не поздно, в другую сторону, уж очень нехорошо изменилось у Эдика лицо, но автоматчик все еще стоял в дверях и, упираясь одной рукой в косяк, с ожиданием смотрел на него.

Завьялов бросил растерянный взгляд на оставшиеся под кустом сумки, не зная, брать их с собой или не брать, решил не брать и нехотя пересек открытое пространство, отделявшее его от входного проема.

Когда его глаза немного привыкли к сумеречному, рассеянному свету, заполнявшему внутреннее пространство башни, он увидел голые грязные стены, исписанные десятками поколений туристов, засыпанный каменными обломками и каким-то мусором пол, остатки рухнувшего перекрытия над головой и ржавую, покореженную винтовую лестницу, уводившую в никуда и обрывавшуюся на высоте каких-нибудь трех или четырех метров от пола.

Несмотря на то что развалины недурно вентилировались, запах здесь стоял тяжелый, нехороший. В тишине слышалось деловитое жужжание мух. Одна из них опустилась Завьялову на потную щеку, и он с омерзением отмахнулся, как будто это была не обычная муха, а какая-то потусторонняя тварь, вроде тех, что показывают в фильмах ужасов.

Стоявший в дверях автоматчик обошел его, задев голым твердым плечом, и присоединился к Эдику и двум своим коллегам, которые молча стояли в дальнем конце помещения с одинаково опущенными головами, как будто что-то разглядывали.

– Да, – сказал Эдик, – это он.

У Кости радостно екнуло сердце, хотя тон армянина показался ему странноватым.

Если там, у стены, действительно лежал москвич, Эдику следовало бы радоваться, а он говорил так, словно жизнь поднесла ему какой-то очень неприятный сюрприз. Тут до Завьялова дошло, что это за запах стоит в развалинах и откуда здесь столько мух, и к горлу подкатила незваная тошнота. Он удивился: так скоро? Ведь после его разговора с москвичом не прошло и двух дней, а воняет так, будто он лежит здесь, самое меньшее, неделю.