Его тесть занимал место третьего секретаря Компартии Узбекской СССР, поэтому он никого и ничего не боялся. Да и кого ему бояться, если его самого все боялись? Люди постоянно несли ему деньги за то, что бы он там заступился, здесь попросил, то устроил, поэтому в деньгах он никогда не нуждался. Ему не надо было даже к тестю обращаться, достаточно было его слова. Все знали, что тесть, в случае чего, своих не оставит, не принято такое на Востоке, муж его дочери — неприкасаемый. Ведь главное — это семья.
Поэтому, Хан вел жизнь богатого человека, ужинал всегда в самом лучшем ресторане Ташкента, где у него был забронирован собственный стол в удобном углу, за который никого, кроме него не сажали, даже если Хана не было в ресторане.
Никто ведь не знает, когда уважаемому Ибрагиму Сурхоевичу вздумается появиться. Придет, а его столик занят. Кто виноват? — Конечно, директор ресторана. А зачем директору Гаджи Зиядхановичу такие проблемы? — Совершенно ни к чему! И, наоборот, в случае чего постоянный клиент может и пригодиться.
Времена сейчас трудные!
А поэтому сегодня вечером, как всегда, когда Хан решил покинуть его заведение Гаджи лично, с поклонами и пожеланием всего самого наилучшего всем уважаемым родственникам, провожал пьяного, но еще крепко державшегося на ногах Хана до самой улицы.
А тот, только выйдя из ресторана, наметанным глазом тут же увидел, напротив, через дорогу, одиноко стоящую девушку с длинной папироской в зубах, весело улыбающуюся ему. Хан был опытным человеком в этих вопросах, он сразу определил профессионалку, к тому же красота и молодость проститутки не оставили его равнодушным.
Что здесь сыграло свою роль — алкоголь в крови у Хана или еще что иное, но она казалась ему семнадцатилетней. Сейчас много таких — молодых и голодных, готовых за кормежку отдать все, что у них есть. А что у них есть? — Да ничего, кроме собственного тела. Вот им и торгуют. А он хороший покупатель! Хан пьяно захохотал и, махнув водителю собственного автомобиля (большая роскошь по тем временам!), чтобы ехал домой, направился прямо к продажной красавице.
А девчонка и правда оказалась красавицей, свежесть молодости просто очаровала привередливого ташкентского ""донжуана"". ""Точно лет семнадцать — никак не больше, если только не меньше"", — восторженно подумал Хан, обнимая сразу прильнувшую к нему девицу и крепко сжимая ее зад опытной рукой.
— Сколько хочешь, говори сразу! — не стал он разводить церемонии.
