Хан всегда был человеком прямым, да и проститутка — не тот человек, перед которым стоит плести традиционные восточные кружева словес.
— Сколько не пожалеет господин, — скромно пролепетала та, еще крепче прижимаясь к нему всем телом.
— Не бойся, не обижу, — пьяно воскликнул Хан, — на, сразу бери! Если угодишь, еще дам!
И он вытащил из кармана дорогого белого пиджака кучу скомканных купюр.
— Спасибо, господин, — улыбнулась красотка, убирая деньги в сумочку, — вот увидите, вы не пожалеете!
— Веди! — скомандовал Хан.
Ну, не мог же он притащить ее домой? Там жена — дочь секретаря, дети — святое.
— Здесь недалеко есть очень удобное местечко, — захихикала проститутка, — господин будет доволен.
И они направились в сторону парка. Гаджи Зиядханович, глядя им вслед, осуждающе покачал головой и тут же испугался, оглянувшись — не увидел ли кто? Швейцар демонстративно смотрел в другую сторону. Какое его дело? Его дело — ресторан. И Гаджи скрылся за дверью, на всякий случай, показав швейцару кулак.
А девица, хихикая, почти волокла уже вовсю лапающего ее Хана в кусты заброшенного парка, к известной ей удобной полянке. Там быстро стянув с Хана брюки, она уложила его на спину и, задрав подол, быстро уселась сверху. Хан аж крякнул от удовольствия, продолжая тискать ее грудь.
Но вдруг он понял, что что-то не так. Молодая грудь, от которой он не мог оторвать взгляда во все больше сгущающихся сумерках, в один миг обвисла и покрылась морщинами, как у столетней старухи. Он в ошеломлении поднял голову и увидел перед своими глазами вместо симпатичной мордашки юной жрицы любви страшную оскаленную пасть ужасного полузверя — получеловека.
Выкатившиеся из глазниц жуткие огромные, совершенно нечеловеческие глаза — желтые, все в красных прожилках и с узкими вертикальными зрачками, светящимися в темноте, вытянувшийся и почти касающийся верхней губы кривой нос с торчащими из него жесткими волосами, и огромная оскаленная пасть, из которой вылезали в палец длиной белеющие в темноте клыки.
Волосы встали у него на голове дыбом, он попытался закричать, но огромная лапа накрыла его рот, срывая когтями кожу с лица и вырывая с корнем язык.
Клыки как-то очень быстро оказались у его шеи и всесильный Ибрагим по кличке Хан, которого уважал и боялся весь Ташкент, почувствовал, как они разрывают его плоть. Уже угасающим сознанием он успел зафиксировать картинку, на которой ведьма, хлюпая и урча, жадно глотает кровь, бьющую струей из его шеи.
