Миллионщик

— Я вас умоляю, ваше превосходительство! Какой такой личный счет? Вы опекун сирот! Сирот рода дворян, чье достояние расхищают иностранные проходимцы! Это же не просто предлог, это повод для немыслимого скандала! Кто в Петербурге осмелится публично заявить, что интересы французских мошенников важнее слез русского сироты, которого опекает сенатор, герой войны? Да за такое, ой-вэй, можно и на дуэль вызывать!

Я мысленно зааплодировал: пройдоха Изя интуитивно нащупал главную управляющую кнопу этой системы — не закон, а «понятия».

Честь, долг, защита сирых и убогих — все то, что было вышито золотом на их знаменах и к чему можно было успешно демагогически апеллировать.

Глаза Глебова сверкнули. Он ударил ладонью по столу так, что малахитовая чернильница подпрыгнула, едва не окрасив зеленое сукно безобразными фиолетовыми пятнами.

— Черт побери! Неужели я дожил до тех лет, когда еврей учит меня, как отстаивать дворянское достоинство, и при этом правильно поучает⁈ К черту все! Они не посмеют! Я потребую назначения сенаторской ревизии по делу об опеке Левицких и злоупотреблениях, связанных с их имуществом.

Это будет прекрасный повод заглянуть во все их дела. Решено: я немедля еду к генерал-прокурору. Он мой старый товарищ по корпусу, он не откажет!

Глебов обвел нас торжествующим взглядом, как человек, решившийся на благородный, хоть и опасный поступок.

— Мне понадобится своя канцелярия, — продолжил Глебов, уже входя в роль «сенатора-ревизора». — Для производства ревизии принято составлять временный штат.

И я не хочу полагаться на казенных чиновников, которых мне пришлют из департаментов: там у каждого второго может быть свой интерес.

Он посмотрел на Плевака.

— Федор Никифорович. Пусть вы студент, не имеете чина, пусть мы с вами совсем недолго сотрудничаем, но я уже имел возможность убедиться, что ваш ум остер, а знания закона глубоки. Я хочу видеть вас в моей канцелярии в качестве специалиста по Гражданскому Уложению. Вы будете изучать документы, готовить запросы и заключения.

Согласны?

Лицо Плевака залила краска. Он вскочил, вытянулся в струнку и, казалось, перестал дышать. Участвовать в настоящей сенатской ревизии… для студента-юриста это было все равно что для юного поручика получить командование армейским корпусом.

— Ваше превосходительство… я… это… величайшая честь в моей жизни! Я… я сделаю все!

— Уверен, — коротко кивнул сенатор. Затем его тяжелый взгляд переместился на Шнеерсона. — С вами, господин… э-э… Зосим Исаевич, сложнее.