Другого дома у нас теперь нет, и скорее всего, никогда уже не будет. Я не стал спрашивать Кобу – о чем именно с ним говорил Михаил. Проявлять излишнее любопытство по отношению к товарищу – невместно боевому офицеру. А ведь мы с будущим товарищем Сталиным пережили такое, что по всем канонам делает нас боевыми товарищами и соратниками.
Ильич же до сих пор относится ко мне с некоторой настороженностью и опаской. Не то чтобы ему было жалко этих эсеровских уродов, но все же… Для тонкой и ранимой души Ильича это слишком.
Коба же, напротив, как говорится, проникся и осознал. Так что если будет надо, то он сам обо всем мне расскажет. Надо только немного подождать.
И я дождался. Со вчерашнего вечера Коба лишился общества своей симпатии, Ирочки Андреевой, которая занималась теперь огранкой японского «алмаза». Императорскими просьбами не манкируют. Да и вообще, глядя со стороны, я понял, что наша Ирочка сама загорелась желанием сделать из застенчивой и перепуганной резкими переменами в ее судьбе девушки истинную леди, пусть и в понимании начала двадцать первого века.
И времени-то оставалось всего ничего – уже пятого числа император вместе со своей невестой рассчитывал быть в Питере. Хочешь не хочешь, а надо успеть научить японочку не чувствовать себя чужой в высшем свете и непривычное ей европейское женское платье носить так, чтобы оно не сидело на дочери микадо как на корове седло. Показуха, подумаете вы. Не совсем так, отвечу я, скорее привычный в нашем понимании пиар.
Император, вступая в весьма необычный и экстравагантный для европейских монархов брак, должен показать, что называется, товар лицом. В какой-то мере мадемуазель Масако – это трофей странной и быстротечной войны. И въезд императора в свою столицу будет еще и триумфом победителя, перевернувшего очередную страницу в русско-японских отношениях.
Но это все, так сказать, лирика. А суровой прозой жизни оказалось то, что лишившись общества Ирины, Коба волей-неволей был вынужден чаще видеться со мной.
И вот сегодня утром, сразу после завтрака в кают-компании, мы с ним, как два закадычных приятеля, вышли прогуляться на палубу крейсера. Погода стояла почти весенняя, неяркое солнце пробивалось через высокие перистые облака, а теплый юго-западный ветер обещал скорое наступление весны. В Питере сейчас, наверное, уже заплакали сосульки и начали оседать сугробы в парках и скверах.
