Ни памяти, ни беспамятства. Ничего. Только тишина и темнота. Энди не знает, что он есть, потому что нет знания. Нет ощущений и желаний. Нет ни тепла, ни холода, ни пространства, ни времени. Нет даже вакуума…"
"И вдруг… Едва уловимый звук, словно упала капля. Нет, не капля. Бусина. Бусинка. Ударилась, отскочила и… опять ударилась, словно скатывается по ступеням. Слишком маленькая по слишком высоким ступеням. Энди с трудом повернул голову и попытался открыть глаза. Молочно-желтый свет, нашинкованный ресницами на полоски.
Яркий. Режет глаза. Геометрические линии ступеней искажаются и растекаются. Дрожат, словно испаряются над кипящими плоскостями. Откуда-то сверху падает жемчужная бусина. Медленно. Очень медленно. Ударяется, разбрызгивая микроны звона. Энди успевает разглядеть, как по округлому боку испуганно вспархивает тень. Бусина отскакивает, пролетает изящную параболу, ударяясь о нижнюю ступень. Потом еще одна. И еще. Перламутровый дождь, словно кто-то разорвал случайно нить жемчужных бус. Парень хочет улыбнуться, но сил не хватает, и улыбка подрагивает внутри крылышками неродившейся бабочки.
Энди закрывает глаза, продолжая прислушиваться к шелесту жемчужного дождя. Хорошо. Еще никогда ему не было так хорошо. Он легкий-легкий. Словно бестелесный…
Стив нервничал с самого утра. Причины не было, но это мало его утешало. Рой уже четыре дня находился в командировке по, как он говорил, „супер охрененному контракту“. Съемки проходили в четырехстах километрах в прерии на исторических развалинах какого-то английского форта.
Что-то там с мотоциклами и в ковбойском стиле. Шон точно не помнил. Он начал звонить Маккене с самого утра и сделал уже, наверное, около пятнадцати подходов. Его мучили невнятные предчувствия, но Рой только отшучивался. „Да, мама… Нет, мама… Не волнуйся, мама… Уроки сделал. Ноги не промочил. Не пьян. Не курил. Нет, не гоню… На светофоре не трахался. Да, один. Буду через час. Ставь чайник“.
Рой чувствовал усталость, но все же старался ехать быстро. Ему хотелось домой.
Очень. Как никогда еще. Мучило непонятное волнение, превращаясь уже в нудную физическую боль. Еще пять километров, и окраина города засветится в темноте манящим спасительным островом. Вечерело, и машин на трассе немного. Маккена думал об Энди. Все эти мотоциклы, индейско-ковбойские наряды вызвали в нем ноющую тоску, и он развлекался тем, что проклинал себя вдоль, поперек и несколько раз по косой, а после все то же самое, только в обратном порядке.
