Вместо шлема Пихт надел шапку. Из ящиков офицер соорудил нечто вроде сидений. В кабине витал стойкий запах ржаных сухарей, стылого металла, оружейного масла.
— Не замерзнем, наверное. — Офицер с сомнением потрогал заиндевевшие стенки фюзеляжа.
Взревели моторы, погрохотали, то сбавляя газ, то прибавляя. «Дуглас», наконец, качнулся и начал разбег,
— У вас есть папиросы? — спросил Пихт.
— Пожалуйста. — Офицер щелкнул портсигаром.
От крепкого дыма Пихт закашлялся. Настоящий русский табак вошел в легкие и закружил голову.
В иллюминаторе плясали близкие зимние звезды. Убаюкивающе гудели моторы. Пихт привалился спиной к переборке кабины, попытался задремать, но не мог. От волнения дрожали руки и сильно билось сердце.
Офицер открыл дверцу кабины летчиков и попросил радиста включить приемник. Стихийно-могучая «Песня темного леса» Бородина ворвалась в стылый фюзеляж «Дугласа». Пихт судорожно глотнул. Снова, как и в первый раз, на глаза набежала слеза. «Нервы», — подумал Пихт и отвернулся, испугавшись, что офицер заметит слезы.
Неожиданно музыка оборвалась, и донесся бой кремлевских курантов. Часы били полночь.
— Далеко еще до Москвы? — спросил офицер летчиков.
Второй пилот — молоденький, курносый парень — посмотрел на часы и, не оборачиваясь, ответил:
— Минут сорок лета...
«Сорок минут... Сорок», — подумал Пихт и прижался лбом к холодному плексигласу иллюминатора.
3Пихт шел бесконечно длинным пустым коридором, и взгляд его цепко останавливался на каких-то пустяковых деталях: на отбитой штукатурке, отсыревшем углу, где стояла старая фарфоровая урна, склеенная гипсом, на окнах с бумагой крест-накрест или забитых фанерой, на паркетном полу, на котором каждая дощечка издавала тягучий и больной звук.
Большинство кабинетов было закрыто.
Сопровождающий офицер остановился перед угловой дверью, на которой висел обыкновенный тетрадный лист, пришпиленный кнопками. На бумаге косо была выведена фамилия: «Зяблов». Из-под двери на пол падала полоска света. Офицер постучал.
— Войдите, — услышал Пихт глуховатый голос.
— Товарищ полковник, по вашему приказанию пленный доставлен! — доложил офицер и отступил в сторону.
— Вы свободны. Вот вам пропуск в гостиницу.
Когда офицер вышел, Зяблов по-стариковски медленно поднялся из-за стола. В округлившихся его глазах светились и радость, и изумление.
— Мартынов? Павел? — тихо, почти шепотом спросил он.
— Собственной персоной, товарищ полковник, — ответил Пихт-Мартынов по-русски.
