Два часа назад я смотрел на него с восторгом, — что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.
Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?
— А, пацан, — сказал Федя. — Получи конфетку.
Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри — настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал.
Купили они конфет все-таки! Зачем?! Вот дьявольщина!
А Суру я забыл рассказать про конфеты!"
"— Это вам, Тамар Ефимовна, — сказал Федя и подал ей такую же конфету. — Вам... прошу вас... угощайтесь. — Он обошел все окошки, все его благодарили.
Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.
— Те-тенька, Тамара Ефимовна, — проныл я, — открытку я испортил, — и показал ей смятую открытку.
— Так возьми другую открытку, цена три копейки, — услышал я.
Услышал. Лица Тамар Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю, а он достал из другого кармана конфету и ловко перебросил ее на стол начальника:
— Угощайтесь, товарищ начальник!.
. И вы, пожалуйста! — Это уже старшему телеграфисту. — И вам одну. — Он обращался к девушке, подающей телеграмму, и достал очередную конфету опять из правого кармана... — Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!
— Те-тенька, у меня денег больше нет, — с ужасом гудел я в это время, потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены.
И я не мог закричать: «Не ешьте!!» До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду. Мне, идиоту, казалось важнее поймать шпиона, чем спасти людей. Правда, у меня был приказ...
— Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку...
Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с идиотским розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее столе.
— Вот какой! — сказала Тамара Ефимовна. — Какие наглые пошли дети, просто ужас! Вы слышали, Феденька?
Все уставились на меня, лишь толстый телеграфист трещал на своей машине.
Федя обмахивался конвертами, как веером.
— Любишь сладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена... — Он приглядывался ко мне очень внимательно.
Я начал отступать к двери, бормоча:
— Симке, по справедливости... Одну мне — одну ей... Сестре, Симке... — Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким. Девушка, подающая телеграмму, покраснела — ей было стыдно за меня.
