Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

Днем училась, вечером вместе с Михаилом Владимировичем работала дома, в лаборатории.

Миша подрос, няня Авдотья Борисовна оставалась еще достаточно крепкой и энергичной, несмотря на возраст, гуляла с ним, укладывала спать, рассказывала сказки, как когда-то Михаилу Владимировичу, Тане, Андрюше.

В квартире стало тепло и чисто, керосину давали вдоволь. Дров хватало, чтобы холодной зимой протопить две жилые комнаты и лабораторию.

В лаборатории в стеклянных клетках жили белые крысы и морские свинки. Они питались отборным зерном, свежей морковкой.

Давняя мечта Михаила Владимировича – цейсовский микроскоп красовался на отдельном столике. Как по волшебству, появлялось все, что требовалось профессору для опытов.

К Михаилу Владимировичу приставили помощника, маленького бойкого чекиста с гордой фамилией Сокол. По образованию он был фельдшер. В лабораторию профессор его не пускал, да Сокол и не рвался туда. Целыми днями летал по городу, по всяким комам, главкам. Доставал глицерин, спирт, шовный шелк, иглы, приборные стекла, пробирки, воск и канифоль для «менделеевской замазки».

В его лексиконе мелькали чудесные словечки: «центржир», «центрсмола», «завгубсоцстрах».

В Москве почти не осталось магазинов, лавок, аптек. Торговля была национализирована. С домов содрали вывески, обнажилась старая штукатурка, и стены стали разноцветными. Мимо этих стен носились мальчишки с папиросами, спичками, газетами. Все можно было достать на Сухаревке, но деньги почти ничего не стоили, происходил натуральный обмен.

Заведение, в котором теперь числился Михаил Владимирович, называлось Медсанупр и представляло собой маленький госпиталь для обитателей Кремля. Консультант Медсанупра профессор Свешников получал классовый паек по первой категории. В день фунт хлеба, перловая крупа, селедка, вобла, спички, керосин.

Квадратная клякса росла, стала огромной, заняла почти всю страницу. Соотношение белого фона с чернотой совпало с пропорциями полотна Малевича. Профессор аккуратно вырвал страницу, скомкал ее и кинул в холодную печь.

Обратная сторона этой страницы была заполнена записями, которые не предназначались для посторонних глаз.

«Кажется, я разгадал тайну». Слишком опрометчиво сказано. До разгадки еще очень далеко, пока есть только смутные, интуитивные предположения, которые трудно сформулировать. Тем более что от усталости и страха голова идет кругом.

– Глаза и уши теперь повсюду, – предупредил Федор, – нынешняя неразбериха – опасная иллюзия.