Мне не стыдно

Но только в ту секунду вдруг осознал, какой сильный вред ей тогда причинил. Он почти уничтожил её, оставив сражаться с целым миром в одиночестве.

И кажется, Ромашка сражалась до сих пор. Так и не научилась верить, открывать сердце, улыбаться искренне. Не только из-за своей мамы — из-за него тоже.

И теперь он смотрел на неё, прижимающуюся к его груди, немного другими глазами.

Как она вообще смогла его простить?! Это всё равно что простить собственного убийцу. Как она смогла?..

— Я никогда не была исключительной, — Рита улыбалась, глядя Сергею в глаза.

— Нет, была.

Мишин вдруг схватил Ромашкины руки и стал целовать — ладони, пальцы, запястья… В порыве какой-то необъяснимой, мучительной жалости к ней.

— Ты была исключительной. Думаешь, многие бы выдержали подобное? Без поддержки, без любви близких, без опоры. Ты ведь ни на кого не опиралась, кроме себя. Я тебя уверяю, Ромашка… я бы не смог.

Она смотрела на него, и в её глазах отражалась растерянность.

— Знаешь, — она хихикнула, но тоже как-то растерянно, — почему-то когда мне почти то же самое говорил психотерапевт, я не верила.

— Самой исключительной на свете, — ответил Сергей искренне, улыбнулся и прошептал, почти касаясь Ромашкиных губ: — Самой замечательной, самой доброй. Самой лучшей. Самой-самой.

Мишин хотел ещё сказать, что любит её — и любил бы любой, какой бы она не была — но побоялся спугнуть. Побоялся разрушить то хрупкое доверие, что чувствовалось в ту секунду в объятиях Ромашки, в её руках, нежно гладивших его по груди и спине, в её сладких губах.

И в то мгновение, снимая с Риты халат, Сергей окончательно осознал…

Нет, он не сможет жениться на Крис.

* * *Мы так толком и не поели.

Этот разговор… Как жаль, что он случился только сейчас. Хотя… возможно, раньше я бы просто не поверила. А теперь вот эмоционально дозрела. Матвей ведь тоже говорил мне нечто подобное, но я не могла до конца осознать.

А может быть… мне было нужно, чтобы это сказал именно Мишин?

Кто знает. Чужая душа — потёмки, а своя — тьма кромешная.

И когда Сергей начал снимать с меня халат, я вспыхнула, словно зажжённая свечка. Он ещё толком ничего не сделал, а я уже возбудилась. И громко, с наслаждением стонала — благо мы не в поезде! — и выгибалась, и что-то требовала…

Вот тебе и фригидность. С Мишиным она исчезла, будто и не было её.