Мое проклятие. Право на счастье

Легко соскочила с кровати, подхватила торбу, уселась на невысокий широкий подоконник, чтобы лучше видеть, и достала из сумки дневник. Помедлила, любовно разглаживая темный, чуть шершавый переплет – как в такой небольшой том вместилось столько полезной информации? – и открыла обложку. Вернее, попробовала открыть и… не сумела.

Еще одна попытка… И еще…

Бесполезно. На этот раз владычица Иравит не собиралась открывать мне свои тайны.

«Она сама сделала выбор… Магические рукописи умеют отводить глаза…»

Жаль, что я не обратила особого внимания на слова Матери-настоятельницы.

Не переспросила, не уточнила, торопясь поскорее уйти. И, как выясняется, зря. Если дневник способен сам выбирать и совершать какие-то действия, значит, это не просто сборник для записей, а артефакт. Почти разумное существо, с собственным характером и непонятными мне пока целями. Из этого и станем исходить.

– Дорогой дневник, – произнесла негромко, ощущая себя полной дурой, – мне очень нужно сменить внешность. Совсем немного, только чтобы на нар стать похожей и не так сильно выделяться на их фоне.

Черты погрубее. Чуть-чуть, самую капельку… Волосы русые опять же… Покажи мне заклинания изменения, а?

Книженция даже не шелохнулась. Продолжала спокойно лежать на подоконнике, изображая из себя безмозглую тетрадку. Ладно, начнем сначала.

– Я понимаю, что Харды свою будущую спутницу давно уже рассмотрели и новое лицо их удивит. От женщин ни одна мелочь не укроется. Но о том, что я блондинка, знает только Теомер. Никто, кроме него, меня без капюшона не видел.

Надеюсь, и наследнику Боргов это больше не удастся. Он обещал не заставлять, а добровольно я к нему близко не подойду. Затяну чепец потуже и буду держаться подальше. Согласна, риск, что он все-таки заметит другой цвет волос, существует, но оставить все как есть тоже нельзя. Не могу же я ночью в дороге в головном уборе спать. Меня ненормальной сочтут. Или больной. Магу расскажут, а он точно полезет посмотреть, что я там так усердно прячу.

Книга подумала – вот честное слово, она действительно размышляла, колебалась, решала – и, мягко шелестя страницами, открылась.

Когда за окном забрезжил ранний летний рассвет, разбрызгивая золотисто-розовые искры по стенам и мебели, мое преображение закончилось.

«Дорогой дневник» расщедрился только на одно-единственное заклинание. Я смело произнесла незнакомую формулу, понимая, что стать радикально-зеленой, как Киса Воробьянинов, или фиолетовой в крапинку с таким суровым цензором мне не грозит.