— Не двигайся, — приказала она. — Не волнуйся. Я оберну тебя, не прикасаясь к тебе.
У меня на языке вертелось желание сказать ей, что такая женщина, как она, не может меня беспокоить, но сейчас было не время для гордыни.
Я замолчал и протянул ей руку. Она с хирургической точностью манипулировала рулоном пленки, умудрившись обернуть пораженный участок и гидрогелевую прокладку, не касаясь моей кожи своей.
Чужое ощущение вырвалось из моей руки, пронзив до самого нутра.
Боль?
То, чего я не чувствовал так давно, что почти не узнал.
Я не знал, нравится ли мне это или я ненавижу то, что чувствую боль, когда она рядом.
Ее ловкие пальцы нанесли еще один слой пленки на мою кожу.
— Это было горячее свидание?
Я нахмурился, прислонившись к раковине.
— Ты пытаешься быть остроумной?
— Преуспеваю, — поправила она. — Горячее свидание. Понял? Потому что ты обжегся.
— Смешным людям не нужно объяснять свои шутки, и это было не свидание.
— Слава Богу. Ты был очень холодным и неприступным. Я бы сбежала при приветствии.
А эта экскурсия по дому? Чувак, ты не президент. Никому нет дела до декоративных коряг в твоей спальне.
Я бросил на нее предупреждающий взгляд.
Она проигнорировала меня.
— Если это было не свидание, то что это было?
— Возможное деловое соглашение.
По совершенно нелогичной причине говорить с ней об Эйлин было крайне неправильно.
— А Натали знает? — Уголок рта Фэрроу скривился в наглую ухмылку. — Она вроде как неравнодушна к тебе.
— Я тоже к ней неравнодушен.
— Правда?
— Да. От скуки.
— Бедная Натали. — Она покачала головой, накладывая третий слой пленки на мою кожу. Она кивнула в сторону обертки. — Можно я прижму ее пальцем? Мне придется до тебя дотронуться.
Ей пришлось бы прикасаться ко мне через три слоя полиэтилена. Я выживу.
Несмотря на все попытки бороться с этим, по моим щекам пополз жар.
— Все в порядке.
Ее большой палец коснулся моего пульса. Я с трепетом наблюдал за тем, как ее проворные пальцы обрабатывают прозрачную пленку.
Прикосновения все еще были неприятны, но через барьер я уже не так сильно возражал.
Она взяла со стойки бутылочку с ""Адвилом"", набрала две таблетки и бросила их в мою здоровую руку.
— Проглоти их, пока я закреплю пленку.
Я сунул их в рот и проглотил, глядя на нее.
Почему забота Фэрроу о моих ожоговых ранах волновала меня больше, чем поедание трехжелтковых пирожных с моей непорочной будущей невестой?
В этом не было никакого смысла. А смысл — это единственное, на что я всегда мог рассчитывать.
