Были и речные рыбы, моллюски, и яйца диких птиц — их могли есть сырыми — а еще тонкие сушеные полоски мяса и жир китов, выбрасывавшихся на берег на островах восточнее.
Ну и хмеля и вина без удержу.
Шум от чавкания, поздравлений, смеха и рыков удовольствия стоял невообразимый, заставляя чувствовать себя хорошей хозяйкой.
В который раз я порадовалась, что, несмотря на все перипетии и сложности, несмотря на унизительные и опасные ситуации, я приняла все-таки решение отказаться от образа затворницы или, в противоположность, подавляющей и удушающей кюны, а пошла путем, который был мне самой близок.
И была вознаграждена и благодарными взглядами, и интересом, который, наконец, позволили себе проявить ярлы и их жены.
На мне больше не был надет шлем невидимости Тарнхельма. Они видели меня. И признали… пусть по статусу, а не по рождению, но признали. И большего мне не надо: кюна — это всегда женщина, признанная мужским миром.
Хотя… точно ли не надо?
Я посмотрела на Ворона и не стала отворачиваться, когда он повернулся ко мне, почувствовав мой пристальный взгляд.
Слегка насупился, недоумевая, но затем его напряженный лоб расслабился, а и без того темная радужка стала совсем черной.
Я облизала пересохшие губы, не став подавлять хриплый вздох.
Мне было необходимо еще одно признание… то, которое женщина получает от своего мужчины. И хоть я больше не чувствовала Эгиля как самое себя, я смогла и без того распознать, как загустела его кровь и напряглись жилы.
Он тоже распознал,
— Наша спальня готова, мой король, — сказала так тихо, что ему пришлось прочесть по губам.
Дрогнул.
— Мы не будем задерживаться, моя королева.
ГЛАВА 7
— Ты хорошо поработала над покоями.
Спокойный голос Ворона прорвался сквозь гул крови в моих ушах.
Я будто вынырнула на поверхность и осмотрела комнаты уже другими глазами.
Здесь стало уютнее и теплее с тех пор, как я взялась за дело вместе со служанками. Ледяной король, прежде всего, воином был и не слишком задумывался о комфорте.
Я же взялась за дело с рвением, которое и сама в себе не подозревала.
На выскобленные начисто камни легли шкуры и даже один, чудом уцелевший ковир, вызывавший восторг и удивление — уж не знаю, как его смогли сплести столь тонко и ярко, покрыть узорами, но он занял почетное место рядом с огромной кроватью.
На нее положили новый тюфяк, набитый не запревшей соломой, а шерстью и пухом, а еще — лучшие простыни и шерстяные покрывала.
