Сделала шаг, много шагов навстречу правде, пусть даже и моей только, а уж что делать с ней…и это решу.
Что там говорил Ворон? Не время? Он ошибся, король. Время давно пришло — в тот момент, когда я ответила своему отцу согласием на то, чтобы убить тебя, мой чужой король. Ты не стал убивать в ответ, не сразу… но кто тебе сказал, что я все так же беспечна по отношению к жизни?
— Здесь, — охранитель закрепляет два наших факела.
— Я вижу.
И верно.
Слишком мрачное даже для Сердца Ворона место. Никаких алтарей и крови — только пустота и знакомые руны кругом на полу.
И голос сзади нас:
— Ты сама пришла, дочь Асвальдсона.
— А ты умеешь ходить бесшумно, а не звенеть, хрустальный.
Мы смотрим друг на друга.
Предводитель беловолосых так же серьезен, как и я. Но не пытается наброситься — он не для того здесь. И не для того вдруг сделался нарочито близким, перестав быть нарочито вежливым. Хотя когда он был вежлив?
Он один, но вряд ли я смогу побороть его своим колдовством, а Даг — оружием.
Хрустальный пришел за своими ответами… и кто получит их первым? Может, кто первым задаст вопрос?
— В чем было твое проклятье, дочь Асвальдсона?
— Откуда ты знаешь моего отца? Или всё это лишь к слову?
Кивает пригласительно. Вопрос за вопрос, ответ за ответ. Он первый спросил — я первой говорю. Но не могу удержаться от горечи:
— Король тебе все сообщает?
А потом слова льются легко.
— Я убить его хотела… чужого короля. Девственной кровью, проявленным знаком, забранным дыханием.
Но вместо этого смешала нашу кровь и чувства, сбила стук наших сердец и не сама проникла в его суть — а будто больше открыла свою. Не знаю я до конца, что произошло. Полагала — неудачная попытка. А на самом деле…
Я только тогда смотрю на него. И вдруг понимаю, что лицо его сделалось бледнее, чем прежде, а глаза расширились, будто… Хель его забери, неужели догадка какая есть?
Но сейчас я хочу получить ответ на уже заданный вопрос. И хрустальный открывает рот…
— Скьельд, уходи.
Мы все вздрагиваем.
Что за место такое, что кто бы ни подобрался, остается незамеченным?
Я вздергиваю подбородок и смотрю на Эгиля, больше не собираясь не отступать ни на шаг. Но того не требуется — прогоняют не меня.
Зато я упрямлюсь.
— Я хочу услышать…
— Скьельд, уходи, — не смотрит на своего друга. На меня только смотрит, снова топит в черноте своего взгляда. И как вспышка в нем, — Я сам всё поведаю.
— Всё ли? — а сейчас возражает хрустальный.
