Идея, которая способна воплотиться разве что с помощью колдовста…
Но я колдунья или нет?
— Не впустят в свой дом? — рычит Одд.
Ни в дом, ни в свои тела, ни в свои души, братец.
Да, я не задала им ни одного вопроса. И вовсе не потому, что была уверена — так и ответят гордо. Не бывать ногам врагов в их крепости с их разрешения. Кто ответит?
Малые дети, цепляющиеся за юбки матерей?
Изможденные женщины?
Воины без сил и крови?
Но я знала точно — как только долинные попадут в крепость как победители, даже благородные превратятся в чудовищ.
Такова уж человеческая натура. У меня только один шанс спасти жизни…
Вывести их прочь.
— Не впустят, — говорю звонко, — но они готовы оставить его добровольно.
— Трусы!
— Я говорю про женщин и детей, Одд, — с каждым мгновением моя мысль обретает все больше жизни, — Про тех невинных, ради кого я рискую собственной головой. Позволь уйти отсюда женщинам и детям…
— Они не хотят видеть смерть своих мужей? — хохочет братец.
Знал бы ты Одд… знал бы, сколько “мужей” здесь осталось…
— Они хотят жить, — говорю просто и хрипло от нахлынувших чувств, — Мы выйдем на рассвете… и ты пропустишь.
А дальше поступай по своему разумению. Но наша дорога будет длинная и ненастная… позволь хоть что-то взять с собой нужное.
— Ты будто не дочь короля, а дочь торговца. Ой, да пусть берут что захотят, — машет рукой, неожиданно развеселившись, Одд, — Это будет даже любопытно — посмотреть на северянок в каменьях. Я-то знаю, чем всё закончится… Вы, бабы, и дня не сможете прожить без мужской защиты.
И сами попроситесь в услужение моим самым последним воинам. О да… — хохочет еще громче, уже предвкушая унижение каждой из жен ярлов, — Но не вздумайте обмануть. Переодеть кого или повозки взять… только то, что в руках вынесут.
— Твое благородство подобно богам, — говорю пресекшимся на середине фразы голосом.
— До рассвета, Рассветная, — в его голосе и торжество, и улыбка.
Я не улыбаюсь, когда спускаюсь во двор.
Я только собираю всех, кто способен мыслить, и даю четкие указания.
Не имеющие двойного толкования… Женщины напуганы. Мужчины — из тех, кто еще способен слышать и воспринимать — хмурятся. Дети не понимают ничего.
На нескольких лицах я вижу надежду, на чьих-то — негодование. Пусть…
И даже глупость одной из богатых торговок, которая заявляет, что ей не по нраву будет взять на себя простого и давно немытого слугу, встречаю лишь взглядом. Но таким, что она замолкает и делает шаг назад.
