Мой граф

После? Означает ли это, что она пока еще не вполне готова отказаться лицезреть его в чем мать родила?

– Прекрасно, – сказал он, пряча улыбку. – Значит, объявим перемирие?

– Да, – тихо отозвалась Пиппа.

Он выжал воду из мочалки себе на живот, и журчание водяных струек громко прозвучало в тишине комнаты. Когда Грегори поднял глаза, Пиппа уже стояла, повернувшись к нему лицом.

В ушах застучала барабанная дробь, которая начинала отдаваться в жилах.

– Я боюсь. – У нее был тот же испуганный взгляд, что и прошлой ночью в постели.

 – Что происходит? Я не могу перестать думать о тебе, и обо мне, и о том, что произошло ночью. Это уже перестает быть игрой. Теперь я верю тому, что ты сказал тогда в карете, – ты опасен. Мне не следует быть здесь. Мне надо уехать из этого дома, чем скорее, тем лучше.

Одним уверенным движением Грегори обернул чресла полотенцем.

– Иди сюда, – сказал он.

Напряжение в комнате стало плотным – хоть ножом режь.

– Иди сюда, Пиппа, – повторил он. – Я не буду тебя пугать.

Пиппа медленно приблизилась к нему и позволила обнять себя одной рукой.

Он крепко стиснул ее, словно они были товарищами. Мальчишками на поле брани, которые прошли через войну. А потом Грегори поцеловал ее в щеку.

– Все хорошо, – пробормотал он ей на ухо.

Пиппа опустила глаза в пол. Веки ее просвечивались, а кожа казалась слишком бледной и мягкой, чтобы принадлежать мужчине.

– О Господи, – сдавленно прошептала она. Отвела взгляд от Грегори, потом опять посмотрела на него, и в глазах у нее отразилось замешательство и что-то еще – что-то, что мучило ее.

Он ощутил холодок тревоги. Что случилось?

А потом, к его потрясению, она неуверенно протянула руку, размотала полотенце и позволила ему свалиться на пол.

– Бог мой, Пиппа, ты же только что сказала…

– Я не делаю того, что делала вчера, – затараторила она с пылающими щеками. – Не пытаюсь чего-то от тебя добиться, честно. Я… я просто хочу посмотреть… перед тем, как уеду в Париж.

Он затаил дыхание, когда она дотронулась до него, и, разумеется, произошло то, чего и следовало ожидать: он сделался твердокаменным.

Она резко втянула воздух.

– Это не очень хорошая идея, – выдавил Грегори сквозь сжатые зубы, сдерживая стон.

– Теперь уже поздно, – отозвалась она несколько рассеянно. – Слишком поздно. – Она наклонилась, взяла мыло с края лохани и повертела его в руках. – Уж если я что вобью себе в голову… – Она сконфуженно улыбнулась.