Мой граф

Я буду писать кухарке каждые три месяца в течение трех лет, чтобы проверять тебя, и если ты хоть чуть разочаруешь меня, натравлю на тебя лорда Уэстдейла.

Он был настолько ошарашен, что лишился дара речи.

– И еще, к твоему сведению, тебя могут повесить за похищение человека. – Она наслаждалась своей речью. – Если тебя раньше не пристрелит лорд Уэстдейл, который наверняка уже где-то близко.

– Пожалуйста, не дайте случиться ни тому ни другому, миледи. – Голос кучера дрожал.

– Что ж, тогда тебе лучше согласиться на мои условия.

Передай то же самое своему дружку Кокни, иначе я позабочусь, чтобы его выгнали взашей. Или еще что похуже.

– Слушаюсь, миледи. – Квадратная Челюсть был бледнее обычного. – Конечно, миледи.

Она захлопнула дверцу, и карета, развернувшись, покатила в обратный путь.

Откинувшись на сиденье, Пиппа почувствовала, что дрожит с головы до ног. Но через несколько минут дрожь прошла, и на нее снизошло ощущение покоя. Она знала, что стоит еще немножко подождать, и она услышит голос Грегори.

Только мысль об этом удерживала ее от слез по мистеру Доусону, от сожалений по упущенной возможности уехать в Париж – будут и другие возможности, сказала она себе, – и от тревоги о том, что принесет ей будущее.

Потому что теперь она возвращается в Пламтри, чтобы снова увидеть дядю Берти и призвать к ответу мистера Трикла и мистера Хоторна за их возмутительное поведение. Жаба, по всей видимости, пытался продать ее Хоторну за спинами мамы и дядюшки Берти.

Она скажет дяде Берти и маме, что не намерена сдаваться и так или иначе отправится в Париж – не в Лондон – и возьмет с собой маму.

А уж там как-нибудь найдет способ работать с величайшим в мире кондитером.

Она старалась задвинуть поглубже свою сердечную печаль о Грегори, о том, что он, возможно, все еще любит Элизу, но трудно было совсем не думать об этом. Даже не принимая во внимание ее чувства, все это так грустно. Так трагично. Ей было так жалко Грегори. Если Уолтер его сын, как горько и больно должно быть Грегори от того, что он не может назвать себя его отцом!

И только тогда она позволила всхлипам, которые так долго сдерживала, прорваться наружу и постаралась плакать беззвучно в шейный платок, который стащила с шеи.

Впрочем, ее слезы были не о себе. Они были о человеке, которого она любит, – о Грегори.

У Пиппы распух нос, но ей было все равно. В голове тоже стучало, но все это не имело никакого значения. Главное, что она возвращается в Тарстон-Мэнор.