Мой граф

– Когда мы прибудем на место? – Марбери уже в который раз раздражительно повторил вопрос.

– Уже затемно, – терпеливо вздохнул Грегори и вернулся к чтению книги по архитектуре Рима.

В животе у Пиппы творилось нечто странное, когда она смотрела на его профиль Аполлона. В сущности, такое близкое соседство Грегори обостряло все ее чувства. Было сущей пыткой притворяться, будто ее ничуточки не волнует, что его бедро всю поездку прижимается к ее ноге, обдавая жаром кожу, когда ей и без того жарко.

И того мясного пирога, который она съела, было маловато.

Ей ужасно хотелось пирожного или какой другой сладости вроде марципана. И хотелось поделиться им с Грегори. Ей нравилось смотреть на него через стол, когда они оба вонзали зубы в хрустящую корочку мясного пирога с сочной, ароматной начинкой. Было что-то завораживающее в том, как шевелятся его красиво очерченные губы, когда он жует, – что-то такое, что заставляло ее вспоминать, как эти самые губы жадно целовали ее в саду Элизы. А как его глаза смотрели в ее глаза, как будто у них есть какая-то забавная и очень сокровенная тайна, которую не знает больше никто!

У них теперь и в самом деле есть тайна, сообразила Пиппа.

Очень греховная тайна. Воспоминание о том, чем они занимались в отдельной гостиной таверны «Старый дуб», заставило ее беспокойно заерзать на сиденье.

– Что такое, Харроу? – Грегори поднял глаза от книги.

Он просто умопомрачительно красив. Это даже несправедливо по отношению к таким людям, как Марбери.

– Ничего, сэр, извините, – пробормотала Пиппа.

Ее жажда сладкого – и его поцелуев – все росла, и она стала грезить о том, что произошло в отдельной гостиной, только в этот раз там была еще и та сахарная скульптура, которую она изготовила на дядюшкин день рождения. Она размышляла о сладком сахарном разводном мостике и высокой воздушной башенке…

От одних лишь мыслей о башенках и Грегори одновременно ее так и подмывало чуть истерически захихикать, поэтому она спрятала лицо в ладонях и покашляла. Щеки так пылали, что чуть не обожгли ладони.

Сравнение, которое пришло ей на ум, было таким скандальным, таким стыдным… настолько ниже ее достоинства…

Но она все возвращалась и возвращалась к нему и вспоминала, как дерзко и бесстыдно Грегори дал ей понять, что желает ее: зажал между ног и дернул на себя, обхватив за мягкое место и разминая его, пока целовал ее горячими, требовательными поцелуями. Это был самый примитивный, самый приятный момент во всей ее жизни.