И уж тем более, если он эту женщину уже поимел. И не раз видел ее грудь в самых разных ракурсах. И не только видел, да… Однако же, вот оно: Аня двигается, я залипаю. И ничего с собой поделать не могу. Что это, если не безумие?
Хорошо, что оно только так, по отношению к ней лишь, проявляется.
Это еще можно как-то стерпеть в себе. Примириться, как с исключением из правил.
Аня ловит мой бешеный взгляд на своей груди, замолкает, смущается, краснея всем телом, наверняка. Пытается неловко натянуть на себя простынь, и я усилием воли отвожу назад чуть скрюченные от напряга ладони, уже готовые схватить, заставить опять открыть все.
И злость прячу, неуместную, ненужную. Потому что какого черта она от меня это прячет? Это — моё! Моё! Хочу смотреть! И трогать! И…
И надо держать себя в руках, Хазар.
Зверя в клетке.
Эта женщина — хрупкая драгоценность. Твоя, да. А ты и без того иногда бываешь неаккуратным… Вон, на белой коже — красные пятна от поцелуев. Не удержался опять.
Я, конечно, стараюсь изо всех сил играть в цивилизованность, но, судя по всему, что-то такое в глазах все равно мелькает, потому что Аня хмурится, напрягается и еще сильнее пытается драпировать грудь.
— Тагир! — не выдержав моего бешеного взгляда, в конце концов, с осуждением произносит она, — я хочу выяснить! А ты…
— Выясняй, — хриплю я, Аня ежится от разбойных нот в голосе, которые никак не удается сдержать, и я, чтоб еще сильнее не пугать ее перспективой обязательного повторения только что исполненной программы, отвожу взгляд и тянусь за пачкой сигарет.
Руки занять, голову чуть охладить, нервы успокоить…
— То есть… — мой маневр приносит положительный результат, Аня становится решительней и одновременно спокойней, садится поудобней, изящно выставив голое колено из-под простыни. Издевается, не иначе. Но прикуриваю, выдыхаю дым.
Терплю изо всех сил.
Прикидываю по времени, что у нас есть еще час. На выяснение отношений и повтор программы, раз уж удалось затащить Аню в постель, да еще и так раззадорить.
Невольно облизываюсь, ловя ее остатки ее вкуса на губах. Она сегодня… Черт… Горячая.
Вот что ревность благословенная делает.
— То есть, ты сейчас пытаешься мне сказать, что Ваня работает живцом? И ты?
— Я — в первую очередь, — киваю я спокойно.
Аня, пару секунд помолчав и видимо решив не лезть в бутылку, говорит:
— Это — очень опасно, Тагир. Ваня — еще ребенок. Я — против.
Ну правильно, а чего я еще ждал?
Аня всегда в первую очередь думает о безопасности.
