Мои палачи

- Так не кричи, - она пожимает плечами. - Знала бы ты, как Артур себя винит за твой перелом. Осунулся весь, смотреть страшно.

Не удерживаюсь от смешка.

Знаю я, как он себя винит. И за перелом, и за то, что мы прикрыли скандал моим неумением управлять транспортным средством.

Когда приехали сюда в субботу утром, и начали прямо у палаты ругаться, Алан, наконец, сообразил, что это уже перебор. И больше не отсвечивает.

А Артур винит себя. И сидит.

Такое я маме сказать не могу. И она снова заводит песню про художника:

- Этот твой мастер кисти.

Болтаю ногой в воздухе. Разглядываю кошачью морду-апликацию на носках.

Мама будет меня отговаривать. И если не получится, то вместе с Артуром встанет на страже.

Чтобы вразумить блудную дочь.

Но признаваться, якобы нет никакого мужчины с кисточкой - поздно, она меня просто не поймёт.

- Как ты эту гадость пьёшь, - она отбирает у меня газировку. Пододвигает банку с соком. - Так что с художником?

В дверь деликатно стучат. Приоткрывается щель, и в нее пытаются запихнуть мягкого зайца.

Заяц большой, и щель нужна больше. Розовая попка с белым хвостиком никак не лезет. Кто-то мучается и всё равно толкает.

Мы с мамой смотрим на это дело. Мама откашливается:

- Давайте уже заходите вместе с зайкой.

После заминки появляются заяц с Артуром. Заяц и, правда, огромный, почти с Артура ростом, с длинными висящими ушами. Мама цокает языком:

- Красавец какой. Толще тебя, Артур. Ты вон уже как Юля скоро будешь костями греметь.

- Так чахну, Елена. Без пирогов ваших, - он садит зайца на кровать.

- Исправим, - мама встаёт, одергивает юбку. - Щас заедем с тобой в магазин. И к нам на обед, - она наклоняется через стол, чмокает меня. Шепчет. - Будь умницей. Не ругайтесь. Я снаружи.

Она выходит из палаты, Артур с игрушкой сидят на кровати. Он улыбается, неловко, застенчиво, краешком рта.

- Не прогонишь?

- С каких пор спрашиваешь?

- Юля. Я и так себя г*вном чувствую.

- М-м. Поэтому продолжаешь меня здесь держать.

- Я не держу. Я беспокоюсь.

- А на парковке почему не беспокоился? Сильвестр Сталлоне. Рэмбо, первая кровь, - поднимаюсь и он тоже встаёт, иду к нему, он идёт навстречу.

- А что мне ещё делать? Слов они не понимают.

- И ты не понимаешь.

Останавливаемся почти вплотную друг к другу и молчим. Он небритый. Пахнет кофе и дымом. Смотрит не мигая, и ресницы на ввалившихся глазах кажутся ещё гуще. Он чуть дёргается вперёд, словно хочет обнять, но отступает на шаг.