Моя навсегда (СИ)

И он чувствовал себя каким-то выпотрошенным. Поэтому решил, что поговорит с ней завтра, на даче у Потапова. А на сегодняшний день с него достаточно тяжелых разговоров.

Дома Роман принял душ и немного взбодрился. Настолько, что даже вдруг вздумал перебрать кое-какие вещи матери и свои. Когда он еще сюда наведается? Может, вообще никогда. А здесь же много памятного и дорогого осталось. Те же альбомы с фотографиями, например. А там и снимки молодой мамы, и отца, и бабушки с дедушкой.

Роман достал пыльный, в бархатном переплете, толстенный альбом с плотными картонными страницами.

И на добрых полтора часа завис, разглядывая лица родных, ушедших людей. Альбом был тяжелый, громоздкий и в дорожную сумку не вмещался, тогда он, недолго думая, сунул его в большой пакет из супермаркета. И пометил себе: только бы не забыть.

На фотографиях он не остановился и в приливе ностальгии решил найти и письма. Бабушкины, мамины, отца. Мать их все бережно хранила в верхнем ящике комода вместе со старой газетой, в которой была статья про отца.

Точнее, про какой-то новый технологический метод, который придумал отец.

При всей своей внешней холодности мать была к таким вещам сентиментальна, хотя и с равнодушным видом утверждала, что «просто выбросить жалко». Но он-то видел, как она перечитывала письма отца и какое у нее при этом делалось лицо…

Роман зашел в комнату матери. Неловко было лезть в ее комод, казалось, будто он вторгался в чужое личное пространство. Он даже прошептал под нос: «Прости, мам…» и принялся перебирать ее вещи.

Вот пухлая стопка писем, перетянутая резинкой. Вот та самая газета. А вот видеокассета с его выпускного.

«Надо будет ее оцифровать», — подумал Роман, доставая из ящика. Под кассетой лежал лист бумаги, сложенный прямоугольником.

Без задней мысли он достал и его, перевернул другой стороной и застыл в полном недоумении, силясь понять, что это, откуда это…

С минуту Роман смотрел на листок и ничего не понимал.

— Маме от Оли? — ошарашенно переспросил он вслух. — Как это?

Почерк определенно был Олин, уж он-то его знал прекрасно.

Только какой маме? Его? Но с чего бы Оле ее так называть? А если это для Олиной матери, тогда что эта записка делает здесь? Ничего не складывалось.

Поколебавшись немного, он все-таки развернул листок. Концы пришлось разорвать — они были склеены.

И сердце пропустило удар, словно он вдруг рухнул вниз с огромной высоты. Оля хотела уехать с ним? Но как…

Жадно глотая слова, он, не дыша, прочел все целиком.