Моя навсегда (СИ)

А так хотелось нырнуть в эту зелень, увидеть в них то, чего так ждал, по чему так истосковался. Но ботинки он, конечно же, снял и, придвигая их к стене, обратил внимание на детские сапожки. Крохотные совсем. И сердце защемило.

Черт, он даже не знает, как зовут его сына! Но Оля и так поняла все без слов.

— Рома? Его зовут Рома?

Оля быстро, неловко кивнула и, краснея, отвернулась в сторону.

А Роман замер на месте, пожирая ее горячечным взглядом. Он считал ее предательницей! Уехал. Забыл. Ну почти забыл. А она назвала их сына его именем…

И его буквально захлестнуло.

В груди зажгло невыносимо, задрожало, словно по нервным окончаниям пропустили ток.

Он хотел что-то сказать, но спазмом перехватило дыхание, и с губ слетел лишь невнятный звук.

Он видел, что Оля место себе найти не может, и молчание еще сильнее обостряло напряжение между ними, но все слова просто встали комом.

Оля нашлась первой. Воскликнула негромко:

— Ой, что же я тебя у порога держу. Ты же замерз… Проходи сюда, сейчас я сделаю тебе горячего чаю.

Замерз? Наверное. Он этого не чувствовал.

— А, может, ты поесть хочешь? — спросила Оля.

Роман, глядя на нее, кивнул, но совершенно бездумно. Он словно прилип к ней взглядом. И на кухню прошел за ней следом как привязанный.

— Присядь пока, — Оля указала на табурет.

Роман сел за маленький столик, накрытый клеенкой. А Оля, стоя к нему спиной, начала хлопотать. Она открывала-закрывала шкафчики, что-то доставала, звякала посудой, пряча за суетливыми и слегка дерганными движениями нервозность.

Он смотрел на ее прямую узкую спину, на светлые волосы, небрежно собранные на макушке, на тонкую шею с выступающими округлыми позвонками и жадно впитывал каждую деталь. И пьянел. А вот она боялась обернуться, он это видел.

Но почему? Может, она так нервничает из-за его слов? Из-за проверки и всего того, что вскрылось? Но он ведь сказал ей, что ничего предпринимать не будет. Что прикроет ее.

Надо же, подумал про себя Роман, вчера его настолько потрясли эти махинации со счетами.

Точнее, то, что их проворачивала Оля. Ему казалось это чем-то запредельным. Немыслимым. Его корежило и ломало оттого, что она воровала.

А сейчас — ничего. Да, это плохо, это печально, но к ней никакого отторжения, никакого порицания даже в душе. Только страх за нее, глупенькую. И желание помочь. Вытащить ее отсюда. Ее и их сына. Оградить обоих.

Но это в будущем. А сейчас, в эту самую минуту, он до умопомрачения хотел подойти к ней сзади, обнять.