Моя навсегда (СИ)

Хотя мучительное забытье, в которое она провалилась, нельзя было назвать сном. Однако оцепенение ее отпустило. Может, и зря, потому что стало так больно, что терпеть невмоготу.

С чумной головой она поднялась с постели. Пить хотелось немыслимо, аж губы спеклись. В один глоток она выпила почти весь чай, что вчера оставила на прикроватной тумбочке мать. На секунду полегчало. И вдруг ее накрыло приступом тошноты. Таким внезапным и сильным, что она, зажав рот, еле успела выбежать во двор. Там ее вывернуло прямо в кусты смородины.

— Доча, — позвала ее шепотом.

Увидела Олю, привалившуюся к стене дома, даже не бледную, а какую-то землистую, и дыхание перехватило.

— Доча, скажи что-нибудь…

— Что? — шевельнула она бескровными губами.

— Доча, ты нас так вчера напугала.

Оля молчала, прижимаясь спиной и затылком к шершавым доскам.

— Как ты себя чувствуешь?

Оля хотела что-то сказать, но тут снова метнулась к кустам. Затем, окачиваясь от слабости и утирая губы тыльной стороной ладони, она снова привалилась к стене.

Мать долго молчала. Потом произнесла дрожащим шепотом:

— Доча… ты… господи, нет… — снова замолкла, словно набираясь сил. — Доча, ты беременна?

Мать придумала поездку в соседний город к своей дальней родственнице. Целую историю для отца сочинила, чтобы не только отпустил, но и разрешил взять с собой денег побольше. Пойти ведь придется к платному врачу, еще, возможно, УЗИ делать, а, возможно, и не только УЗИ… О том, чтобы обратиться в местную поликлинику, мать и мысли не допускала.

— Ты что! — шептала она, делая страшные глаза. — А если вдруг ты, не дай бог, беременна! Об этом же сразу все узнают. Слухи пойдут… Отец узнает и…

Мать прижала руки к груди и, выдохнув, произнесла:

— Ох, я даже думать об этом боюсь… Оль, нам ведь тогда с тобой обеим конец…

С утра пораньше они сели в рейсовый автобус, идущий до Копищево. Мать всю дорогу скорбно молчала, иногда тяжело вздыхала, жмурилась и беззвучно что-то нашептывала, как будто молилась.

Оля и сама нервничала не меньше, пока ее не укачало. Два часа пути показались сущей пыткой. В автобусе было душно, воздуха не хватало катастрофически, пот лил ручьем, а перед глазами летали мушки. Но хуже всего — запахи. Пахло бензином, потом, пылью, чьими-то приторными духами, чесночной колбасой, и вся эта смесь вызывала постоянные приступы тошноты. Как еще ее не вырвало…

Но из автобуса Оля вышла еле живая, опираясь на мать.