Вряд ли ты бы в такой момент стала с кем-то ещё болтать.
Получается, Наташа не рассказала, что именно мы обсуждали? Скрыла тему, что меня интересовала болезнь Ляли?
Или привыкла, что многие подобное спрашивает, и это стало обыденностью…
— Ты видел? — доходит.
— Ага. И как драпала потом. Это почти оскорбительно, Мара. Я ничего плохого не сделал.
Я начинаю смеяться. Прижимаю к себе колени, пряча лицо. Дрожу всем телом, заглушаю смех. Но он рвётся.
Это уже истеричное, знаю.
Но такое лицемерное заявление просто не может оставить без реакции.
Он же…
Ещё и искренне так произносит!
Мудак.
— Обсудим это?
Смеюсь хрипло, зажимая телефон между плечом и ухом. А после сбрасываю, и так слышно.
Вместо этого несколько раз набираю Юре. Но он, похоже, не слышит вызова. Или забыл телефон где-то.
— Что именно ты плохого не сделал, Дубинин? Полез ко мне спустя два с половиной года? Влез ко мне на работу.
— Встреча у химиков случайной была. Это прям… Сюрприз.
— Конечно. А потом? Так сюрприз понравился, что заставил меня работать с тобой? Это не плохое, Савва? Ты не Бог и не Царь, чтобы моей жизнью распоряжаться!
— Ох, пошла по новой.
Стук. Глухой стон. Он затылком о дверь шибанулся?
А можно сильнее?
— Ты сама выбрала это, — насмешливо произносит. — А виноват — я. Как же так получается, Ма-ра… Хотя, так ведь легче, да? Все виноваты, все не такие. Одна ты тут… Идеальная и святая.
— Выбрала? А у меня выбор тот был? Зато ты молодец, Савва. Сделал так, чтобы меня уволили, а сам — ни при чём?!
— Чё?
Я аж застываю.
Непривычно слышать от Дубинина такие фразы. Особенно пропитанные злобой и агрессией.
— Повтори, — шуршит чем, поворачивается. — Про увольнение ещё раз.
— Что тебе сказать? Молодец, договорился с генеральным. Как хотел: либо увольнение, либо с тобой работаю. Тебе это нравится да? Власть над людьми в своих руках держать. Я же нормально работала!
Вскрикиваю тихо, чтобы сына не разбудить. Но не могу просто спокойно это терпеть дальше.
Я тоже человек.
И я жила!
Прекрасно жила!
Отстроила себя, окружила теми людьми, которыми хотела.
Мою жизнь почти идеальной назвать можно было. Всё в ней нравилось!
А потом заявился Дубинин…
И я снова едва справляюсь.
— А ты вернулся! — продолжаю обвинять. — Разрушил всё. Влез в мою работу. Мне нравилась фирма, а ты… Дальше так же? Долго преследовать будешь? В каждую за мной пойдёшь?
— Ещё раз, — строже и, кажется, осознаннее. — Без истерик. Что твой генеральный сказал?
— То, что ты просил.
