Юля невозмутимо дожевала салат и сказала веско:
– Ну это же правда. А правду можно повторять сколько угодно. На то она и правда.
Это глубоко философское замечание заставило всех замолчать. Марина посмотрела на соседей.
Вероника жевала яблоко, ее дед сердито тыкал вилкой в котлету. Бледная Оленька куталась в шаль, хотя в санаторной столовой было душно и пахло «общепитом». Геннадий Иванович рассеянно посвистывал, глядя в сторону.
Павлик и его мамаша обедали как ни в чем не бывало – одинаково хлебали борщ и заедали толстыми кусками белого хлеба. Даже уши у них двигались одинаково. Юля с Сережей переглядывались. Федор Тучков – на него Марина посмотрела в последнюю очередь – был мрачен. Дальше стояли два пустых стула, придвинутые друг к другу вплотную.
Марина отвела глаза.
Нет, это невозможно. Так не бывает. Утром он был жив и здоров и собирался со своей Галкой «кататься на лошадках».
Вот и покатался.
Он собирался не только «кататься», он собирался еще в милицию, потому что знал что-то об убийстве. Он не пошел в милицию, а пошел «на лошадок», и вот теперь все.
Все. Никто никогда ничего не узнает.
Самое ужасное, что теперь Марине не с кем даже поговорить – Федора Тучкова Четвертого она раз и навсегда исключила из своей жизни, – а ей так хотелось поговорить, и так жалко было этого молодого балбеса, и так непонятно, о чем плакала Галка и о чем он собирался рассказать в этой самой милиции!
Поначалу она подумала было, что его вполне могли «убрать» – ведь он объявил, что собирается в милицию! Он объявил и стал опасен, и убийца вполне мог разделаться с ним – все в духе ее настоящего «детективного приключения».
Но потом она вспомнила, что своими глазами видела, как все произошло, – разве можно видеть чужими глазами?! И в том, что она видела, был только один «несчастный случай» и не было никакого убийства!
Все равно жаль, что пришлось исключить из своей жизни Федора Тучкова и теперь с ним нельзя поговорить.
Бедная Галка, у которой на лбу написано, что она любовница, а не жена.
