Марина была уверена, что никогда в жизни больше не сможет произнести ни одного слова. Также она была уверена, что никогда не сможет подумать ни одной связной мысли, как мартышка из мультфильма. Поэтому она очень удивилась сама себе, когда неожиданно сообщила Тучкову Четвертому:
– Это совсем не то, что я думала.
Некоторое время он молча смотрел на нее – очень близко, – а потом все же уточнил:
– В каком смысле?
– Во всех.
Он шевельнулся рядом, большой и тяжелый – мужчина эпохи Возрождения, еще бы! – и закинул за голову руки.
Не нужно было спрашивать, но он все-таки не удержался и спросил осторожно:
– Не то – это значит лучше? Или хуже?
Профессорша покосилась на него из-за вздыбленной подушки. Он вдруг разозлился и скинул подушку на пол, потому что она не давала взглянуть на профессоршу.
– Так как? Лучше или хуже?
– Не лучше и не хуже. Это совсем… другое.
– Что значит – другое?
Она промолчала.
– Марина?
– Я не знаю, – с отчаянием сказала она, – что ты ко мне пристал? Я не знаю ничего!
Он пристал, потому что хотел услышать, что ей было с ним хорошо и не страшно, что он открыл ей глаза на мир, что за эти волшебные мгновения вся жизнь ее изменилась – или еще какую-нибудь дикость в этом роде.
Хорошо бы побольше и поцветистей.
Комплиментов ему хотелось. Похвал. Уверений в том, что все прекрасно, и еще немножко в том, что он герой-мужчина. Он очень боялся за нее и за их неведомое будущее, ибо «конец лета» и «немного солнца в холодной воде» ему вовсе не подходили.
Начинать хорошо, когда тебе восемнадцать лет.
Ну, можно начать в шестнадцать. Раньше не рекомендуется, а если позже, то не на двадцать лет. Начинать в тридцать с лишним – убийственно. Особенно когда имеется трезвая голова с трезвыми же мозгами, привычки «старого холостяка» и давно сформировавшееся представление о жизни – как о чем-то таком, где главное «хорошо учиться, слушаться старших и быть примером для октябрят»!
Что теперь делать? Как быть?
Санаторно-курортный роман то в ее, то в его номере «люкс», просто секс «от нечего делать» – и все? Все?!
А как же то, что он уже так хорошо придумал? Что казалось таким возможным и легким – вечная любовь, выходные на даче, преданность, в которой никому не приходит в голову сомневаться? И – «они жили долго и счастливо и умерли в один день»? И еще – «наш сын похож на тебя»?
Где теперь все это?
В руке у него оказалась ладонь – пальцы странно узкие, так отличающиеся от его собственных.
Теплое дыхание легло на плечо.
