– Вот чего вы добились! Отойдите от меня и не приставайте с идиотскими вопросами!
– Да ничего я не добился!
– А почему она так на нас посмотрела?
– Понятия не имею! И вам задумываться не советую!
– Вы ведете себя неприлично!
– Я?!
Конечно, давно следовало нырнуть, вынырнуть подальше и там, в отдалении, поплавать подольше и побыстрее, но он не мог себя заставить. Она пылала таким искренним негодованием, так сердилась на него – непонятно за что! – так фыркала, так сдвигала брови и послушно принимала его «подачи» и отбивала их именно туда, куда ему было нужно.
И еще ему очень не хотелось… затягивать. Он был уверен, что времени у него не слишком много.
Поэтому он поцеловал ее.
Мокрой большой рукой он взял ее под подбородок – она даже не отшатнулась, от изумления, наверное. И в самый последний момент он вдруг увидел это изумление в ее глазах, и немедленно почувствовал себя скотиной, и даже обругал себя, но останавливаться не стал, потому что все время думал о том, как он ее поцелует, потому что видел, как она ела малину, и теперь ему казалось, что он слышит запах этой самой малины, и от этого запаха у него что-то сместилось в голове, и он придвинулся к ней, взялся руками за длинные, гладкие и прохладные бока и прижал ее к себе.
Она позволила себя прижать – Федор Тучков был уверен, что от удивления. И еще он был уверен, что она отпихнет его, как только он перестанет ее держать.
И ошибся.
Она вдруг вздохнула, открыла глаза, очень близкие и зеленые, обняла его за шею, и вернулась к нему, в его поцелуй, и осталась там надолго.
Он не ожидал, что это получится так… серьезно. Он хотел просто поцеловать ее, потому что невозможно было и дальше выслушивать ее сердитые тирады и думать про малину, которую она положила в рот и зажмурилась.
Теперь он понимал, что нужно отступать. Немедленно. Сейчас же. Ну!
Он прижимал ее к голубому кафелю все теснее и теснее, и ладонь находилась уже совсем близко от ее груди, и его медальон как будто вдавился в нее, и атласная непостижимо гладкая женская кожа казалась ему горячей, почти обжигала, а рыжие волосы лезли в нос и пахли странно и тонко, и он знал, что больше это продолжаться не может!
– Простите.
Он отодвинулся от нее, взялся руками за бортик и несколько секунд постоял, приходя в себя и отвернувшись от всего человечества.
Впрочем, повернуться к человечеству было никак невозможно.
