— Я облегчу тебе задачу — можешь начать с того, как ты отправил Милану в питомник.
— Так если она и без того всё знает… — сплюнув, выдавил он.
— Считай, что мы хотим услышать исповедь, — сухо ответил Вандор.
Матвей снова замолчал. Смотрел волком, с прищуром, словно решал, с чего начать и никак не мог решиться хотя бы на что-то. Глядя на него, я думала о том, что когда-то мечтала построить с этим человеком отношения… Дом, семью, родить ему детей и быть с ним счастливой. Быть, мать его, с ним счастливой! Хотелось запрокинуть голову и истерично рассмеяться.
Это я такая дура или он столь искусно притворялся, что начисто запудрил мне мозги?! Сейчас, глядя на него, я не понимала, как могла позволять ему прикасаться к себе, целовать себя! Как я вообще могла подумать, что с ним у меня может быть хоть какое-то будущее? Он же двуличный, фальшивый насквозь. И взгляд его, и пухлые губы, и этот пробор в волосах… Он же никакой! Богатенький сынок своего папочки, сам по себе не значащий в этой жизни ровным счётом ничего и привыкший выкручиваться за средства родителей.
Боже мой, какая я всё-таки дура…
— Нечего рассказывать, — сквозь губу рыкнул Матвей. — Я потратил слишком много времени, а толку… Мне надоело ждать.
— Надоело ждать? — не выдержав, удивлённо спросила я и привстала с дивана. — Мы же с тобой о будущем говорили, планы строили…
Голос мой дрожал, и я понимала, — это вовсе не от разочарования. Во мне клокотало нечто другое — ярость, бессилие, досада. Матвей фыркнул, глянул на меня с каким-то снисхождением и отвернулся, словно не считал нужным даже разговаривать со мной.
— Какое будущее? — с издевкой осведомился он. — Такие, как ты, существуют только для того, чтобы их пользовать. Вас и растят для этого. Вы же больше ни на что не годитесь. Я мотнула головой. И вроде бы, всё уже знала, но… На глаза мои невольно навернулись слёзы, с губ сорвался всхлип.
— Какое ты имел право, Матвей?! — вскрикнула я. — Какое ты имел право?!
— А кто ты такая?! — прорычал он, и по взгляду его я поняла — он действительно считает меня никем.
Красивой обёрткой для удовлетворения желаний таких, как он. Пустышкой без собственных чувств.
— А сам ты кто такой?! Кто?! — закричала я, даже не думая вытирать бегущие по лицу слёзы. Я чувствовала ненависть. Должно быть, впервые в жизни я чувствовала столь сильную ненависть! За то, что он сделал, за то, что сделали с другими девочками — такими же беспомощными, оказавшимися на обочине жизни, как Стэлла.
