– Но я не понимаю, как ревность может стать оправданием всякому… Если, например, я приревную к тебе его котейшество, – я почесала кота под подбородком, и тот с готовностью замурлыкал, – и подсыплю тебе… даже не мышьяк в еду, а просто крошек в кровать, а потом скажу – пойми меня, я ревновала…
Алан расхохотался
– Ну ты и сравнила!
– А в чем разница? В чем разница между пьянчугой, разгромившим трактир и наутро утверждающим, дескать, не ведал, что творил, и человеком, который говорит: «я влюблен», или – «я ревную и потому не сознаю, что делаю»? Или между ним и человеком, который говорит: «я ненавижу, и потому убью всех, кто встанет на пути моей ненависти, не разбирая правых и виноватых»?
– Если ты сейчас о себе, – жестко усмехнулся Алан, – то, что происходит между тобой и Ричардом, не слишком похоже на ненависть.
– Я могла бы спросить, с чего ты взял, будто между нами что-то происходит…
– Или сказать, что это не мое дело, так? – перебил он.
– Мне очень не нравится, когда мне приписывают то, чего я не говорила, – негромко произнесла я.
– Или пытаются решить за меня, о чем мне думать, что чувствовать, как себя вести или на кого смотреть.
– Что ж, – усмехнулся Алан, выпрямляясь. – Скажи это Эмме.
– Эмме?
– Королеве. С пару часов назад прибыл гонец: ее величество хочет своими глазами увидеть, как хранители, которым она обязана жизнью и троном, устроились на новом месте. Королева будет здесь через три дня.
– Но до столицы…
– Неделя, – кивнул Алан. – Гонца отправили с дороги, уже после того, как Эмма выехала.
Такие сюрпризы вполне в ее духе.
– Эмма? – повторила я.
– Так ее называют друзья. Без свидетелей, разумеется. – Он хмыкнул. – Ева, Акиль, я – мы просто друзья. Но не Ричард.
– С чего ты взял, что меня это каким-то образом касается? – надо же, мне удалось справиться и с лицом, и с голосом. Нет, Алан не прав. Кажется, я слишком хорошо знаю, что такое ревность. И любовь тут вовсе ни при чем. Я ненавижу Ричарда.
– Вот и скажешь ей, что это тебя не касается. И что только тебе решать, на кого смотреть и что при этом чувствовать.
– Я была о тебе лучшего мнения, – покачала я головой.
– Нет, я ей не скажу, еще чего не хватало. Но Эмма не слепая. И не дура.
Он вдруг снова опустился напротив, склонился к самому моему лицу, прошептав:
– Я же люблю тебя, неужели ты не видишь? Или не хочешь видеть?
Надо было промолчать, как-то перевести тему, тем более что он, кажется, сам верил в сказанное. Но хуже нет – давать ложную надежду.
