И, бегло просмотрев описи, поняла, что насчет пустой казны магистр не солгал, как не солгала и казначейша, говоря, что дела полностью расстроены.
Вот только были ли они расстроены до того, как погибли родители, или кто-то успел здорово поживиться, принимая дела?
Чтобы это понять, следовало сперва разобрать архив отца. Госпожа Вейс указала в дальний угол, где стояли кое-как сколоченные ящики. Я заглянула в один, второй, выругалась себе под нос. В кабинете отца всегда царил идеальный порядок: счета и письма сложены, снабжены описями и перевязаны лентами.
В ящиках же документы были свалены как попало, словно кто-то просто сгреб все подряд с полок, а если что и рассыпалось – невелика беда. Немудрено, что не доходили руки разобрать бумаги. Ничего, у меня дойдут.
Очень трудно было не начать читать все подряд. Со счетами и хозяйственными записями соседствовали письма Эдвина, Мартина, мои собственные. Я вывернула на пол один ящик, вызвав неодобрительное восклицание госпожи Вейс, и начала складывать туда личные письма и дневники.
Это я хранителям не оставлю. Заберу к себе, а потом решу, что сохранить на память, перепрятав хорошенько, а что сжечь. Как Ричард наверняка сжег все доказательства того, что его семья причастна к заговору. Да и едва ли отец хранил на полках в кабинете что-то по-настоящему компрометирующее. Для таких вещей придумали тайники – вот только тайник на то и тайник, что знает о нем лишь один человек. Отца уже не спросить, значит, не стоит и беспокоиться.
Во второй ящик, содержимое которого я тоже вывернула на пол, начали ложиться документы, счета и все, что касалось казны и хозяйства.
Таких бумаг было куда больше. Да уж, в ближайший месяц мне явно станет не до переживаний. Вот и отлично.
– Я думала, ты собираешься упорядочить документы, а не разбрасывать их, – заметила казначейша.
– Не волнуйтесь, – вежливо улыбнулась я. – Я не оставлю все это так.
Она потерла глаза.
– Тогда, вот, ключ на столе. Закончишь – отнесешь Беркли или магистру.
Уже довольно поздно.
Разве? И в самом деле. Ничего, я тоже надолго не задержусь. Сейчас мне надо рассортировать документы, а не изучить их. В одиночестве даже лучше. Не придется следить за лицом. Так странно – людей уже нет, а бумага хранит мысли, воспоминания, заботы. Нет, я не буду думать об этом, не сейчас. Лучше подумаю, скажем, о неурожае, который, если верить записям, случился за год до войны. Многие сочли это предвестием больших бед и не ошиблись.
