Из укрытия своих рук, она сделала вдох и все, что почувствовала это приятный, чистый, здоровый запах мужчины… и этот аромат пробудил голод из самого центра ее нутра, ее аппетит и потребности всколыхнулись, пробуждаясь от долгой спячки с бешеным ревом.
И это возникло еще до того, как Джон поднес свое запястье настолько близко, что она могла его поцеловать.
Сработали ее симпатические инстинкты, прочитав его эмоции.
Спокойный и целеустремленный. Всецело сосредоточенный сердцем и разумом: Джон собирался спасти ее задницу, даже если это станет последней вещью, которую он сделает.
— Джон…, — прошептала она.
Проблема в этой ситуации… ну, одна из них… состояла в том, что он не единственный понимал, насколько она была близка к смерти.
Ее гнев, обращенный на Лэша, был для нее хлебом насущным, все то время, пока находилась в заточении, подвергаясь жестокому обращению, она думала, что этого будет достаточно для поддержания ее сил и после освобождения. Но отправив Риву послание, вся ее энергия истощилась, оставив лишь биение сердца.
И ничего более.
Джон поднес запястье еще ближе… так, чтобы его кожа коснулась ее рта.
В тот же миг, ее клыки медленно выдвинулись и ее сердце йокнуло, будто что-то было не так.
У нее был выбор в этот тихий напряженный момент: Взять его вену и остаться или отказаться и умереть на его глазах в течении часа или около того. Потому, что он не собирался никуда уходить.
Отняв от лица свои руки, она посмотрела в его глаза. Он был так же, как всегда красив, именно с таким лицом, по которому вздыхают женщины.
Подняв ладонь, она потянулась к нему.
В его глазах вспыхнуло удивление, затем он наклонился так, чтобы ее рука легла на его теплую щеку. Поднятие руки отняло слишком много сил, от чего ее пальцы задрожали, и он положил свою ладонь поверх ее, удерживая ее в таком положении.
Его глубокие голубые глаза были своего рода раем, цвета теплого, темнеющего неба.
Она приняла решение остаться здесь. Взять его вену или…
Поскольку она не могла найти сил закончить мысль, то почувствовала, как если бы потеряла себя: опираясь на то, что все еще находилась в сознании, она предположила, что все еще была жива — и все же она уже была не в себе.
Та давнишняя борьба, что определяя ее больше всего — испарилось. Что имело смысл. У нее пропал интерес к жизни, и она не могла обманывать ни себя, ни его.
Две поездки в лагерь для заключенных опустили ее ниже плинтуса.
Так… что же делать, как быть.
Она облизнула пересохшие губы.
