Эти два слова были излюбленным ответом этого сукиного сына — это была еще одна причина, по которой он оставался его замом.
Лэш прошел кладовую дворецкого, столовую и свернул направо к резной лестнице. Когда он впервые увидел это место, оно было опустевшим, но со следами былой роскоши: шелковые обои, дамасские шторы и всего один стул. Сейчас особняк заполнялся антиквариатом, скульптурами и изысканными коврами. Похоже, чтобы достать сюда все необходимое уйдет больше времени, чем он планировал, но чтобы обустроить свое жилище и сделать из говна конфетку естественно потребуется гораздо больше одного дня.
Поднимаясь по лестнице, его ноги были легки, а тело гудело, когда он расстегнул пальто, а затем и пиджак.
Зациклившись на Хекс, он отлично понимал — что начиналось для него как расплата, превратилось в зависимость. То, что ждало его по другую сторону двери его спальни было гораздо большим, чем он рассчитывал.
Поначалу это было так просто: Он взял ее потому, что она отняла кое-что у него.
Когда Хекс поднялась в ту пещеру, она навела свой пистолет и спустила курок, накачав свинцом грудь его сучки. Это было неприемлемо. Она отняла его любимую игрушку, а ему точно было по вкусу то дерьмо, где «око за око» было главным мотивом песни.
Когда он привез ее сюда и запер в своей комнате, его целью было разрывать ее по кусочкам. По крохам отнимать рассудок, эмоции и тело, проводить ее через все это дерьмо, сгибать ее, пока она не сломается.
А затем, как и любую сломанную вещь, просто выбросить.
По крайней мере, таков был план. Однако, стало совершенно ясно, что она ему не наскучит.
О, нет. Она была из титана. Запас ее силы был неисчерпаем и синяки на его теле были лишь тому доказательством.
Подойдя к двери, он остановился, чтобы снять всю свою одежду. Честно говоря, если ему была дорога какая-то шмотка надетая на нем, она должна была остаться на полу до того, как он войдет внутрь, потому, как любая на нем вещь моментально превращалась в отрепье, стоило только приблизиться к Хекс.
Расстегнув пуговицу на брюках, он вытащил свои запонки и оставил их на столике, затем снял свою шелковую рубашку.
На нем были отметины. От ее кулаков. Ногтей. И клыков.
Головку его члена покалывало, когда он разглядывал свои порезы и синяки. Он быстро исцелялся благодаря отцовской крови, текущей в его жилах, но иногда повреждения, неустанно наносимые ею, будоражили его до глубины души.
