— Господи, ты что, напился? Жорка…
— У вас рюмочная на углу… — прохрипел тот, цепляясь за нее руками.
Знала она, о каком заведении Бедин говорил. Но как же сложно было его в нём представить!
— Там же такая дыра, Жорка…
— Почему… Скажи, почему? Я… зачем ты была со мной? И почему теперь… Ты… разве не знаешь, что в мы в ответе за тех, кого приручили?
И снова эти больные, растерянные глаза, теперь еще мутные от выпитого алкоголя. Ей не хватало сил, чтобы выдержать этот взгляд. Ей не хватало слов, чтобы все объяснить.
И вина бетонной плитой придавливала Оксану к полу.
— Что уж теперь… — только и сказала она.
— Я думал… ты меня любишь. Дурак, да?
— Нет! Не дурак… Может быть, это я дура.
Сдерживаться становилось все трудней. Ей и так не хватало решимости, а тут… И вовсе. Хоть бери и плач.
— Значит, мы оба дураки… Все испортили… Оксан, а он тебя будет любить так, как я? Мне кажется, я никого и никогда так не любил… И ведь не полюблю уже. Сколько тут мне осталось?
Оксана сжала дрожащие губы в тонкую линию.
И осторожно, едва касаясь, скользнула руками по крепким плечам, к бритой почти под ноль голове. Он даже подстригся, перед тем как сделать ей предложение. Так… мучительно трогательно, а она…
— Хороший мой, ну… Не надо. Пожалуйста… — голос сорвался.
— Он молодой?
— Да какая разница?
— Нет. Ты мне скажи. Молодой… чем взял-то? Где я не дожал? Что упустил? Ну, ты ж не девка ветреная, Оксана… Так, значит, это я сплоховал?
Оксана уже в голос плакала. Её подрывало все сильней и сильней.
И он, кажется, плакал тоже. Это даже не скальпелем по живому, ровненько надрезая. Это с мясом… То, что вросло в тебя."
"Господи, зачем она это все затеяла? Зачем?!
— Т-ты никогда не говорил мне, что любишь. В-вот только сейчас. В первы-ы-ый раз. И н-не о-обещал н-ничего. А мне т-тридцать шесть, Жор… Я п-пеленки стирать х-хочу-у.
— Кто ж их стирает? Сейчас памперсы на каждом углу продают…
— З-значит, памперсы. П-памперсы хочу менять. И есть готовить. Каждый д-день кого-то с работы встречать.
Носки стирать х-хочу-у. И ч-чтобы я одна у него была. Одна… Я же всю жизнь на вторых ролях, Ж-жора-а. Всю свою жизнь…
Она запиналась, глотала слезы. Растирала их по уже успевшему опухнуть лицу.
— А чего молчала? Про детей и… вообще… — пока они стояли, Жорку окончательно развезло.
— А как бы я тебе сказала, Жора? Я для тебя кем была? Любовницей. Развлечением…
— Ты всем для меня была, — пробормотал Бедин и, пошатываясь, побрел в спальню. Он уснул мгновенно.
