Все с отвисшей челюстью, широко раскрытыми глазами и чертовски осуждающие.
Я сразу заметила папу.
За наносекунды его оливковая кожа превратилась в яичную скорлупу, а уши становились все краснее и краснее. Пара мыслей, наконец, просочилась в мой затуманенный похотью мозг.
Во-первых, папа определенно, на двести процентов, собирался аннулировать все мои карты, от «Амекс» до библиотечной.
И, наконец, я поняла то, что видели все.
Я в объятиях мужчины, который точно не был моим женихом.
Его рука просунула меня между ног сквозь платье.
Моя помада испорчена. Мои волосы в беспорядке… и я знала, что дала ему несколько видимых укусов любви.
— Подруга, — это была Фрэнки из глубокой пасти толпы, — мама будет держать тебя под замком, пока тебе не исполнится сорок.
Толпа разразилась возбужденной болтовней. Телефонные фонарики ударили мне в лицо, когда я попятилась назад, оттолкнув Ромео Косту.
Но ему это было не по зубам. Психопат притворился, что защищает меня, сдвинув меня за спину. Его прикосновения были небрежными и холодными.
Притворство.
Что, черт возьми, здесь происходит?
— …погубила всех остальных мужчин в этом почтовом индексе...
— …бедный Мэдисон Лихт. Такой хороший парень…
— …всегда была проблемной…
— …скандальный магнит…
— …ужасное чувство моды…
Ладно, последнее было откровенной ложью.
— П-папочка. Это не то, на что похоже, — я попыталась разгладить своего Оскара де ла Рента и наступила Ромео на ногу своим остроконечным каблуком, наконец вырвавшись из его хватки.
— К сожалению, это именно то, на что это похоже, — возразил он, отступая вглубь сцены и беря меня за локоть, чтобы я присоединилась к нему.
Что, черт возьми, он делал?
— Секрет раскрыт, любовь моя.
Его любовь? Я?
Он сделал вид, что вытер руку, которая всего несколько секунд назад была у меня между ног, о мое дизайнерское платье.
— Пожалуйста, не называйте мою Даллас испорченной женщиной. Она просто поддалась искушению. Как заметил Оскар Уайльд, она всего лишь человек.
Его глаза оставались тяжелыми.
Как у папы.
Всего лишь?
Почему он говорил как статист из «Аббатства Даунтон»? И почему он сказал, что я испорчена?
— Я должен убить тебя, — мой отец, великий Шепард Таунсенд, пробирался сквозь тела, чтобы добраться до сцены. — Поправка ‒ я убью тебя.
Холодная паника охватила меня. Я действительно не была уверена, говорил ли он со мной, с Ромео или с нами обоими.
Мои пальцы так замерзли, что я их даже не чувствовала. Я тряслась, как лист, качаемый осенним ветром.
