Мир стихает, а потом громко матерится и запрокидывает голову назад.
– Я в шоке с тебя, – начинает произносить. – Ну, ладно, у вас с Ладой антипатия. Я всё понимаю. Но рекламный щит… ты о её родителях подумала? Каково им будет?!
Слёзы застилают глаза. В груди проклятый ступор. Так всегда бывает от несправедливости.
Немного погодя, делаю слабые попытки оправдаться:
– Мир... Это не я! Клянусь тебе, что не имею к этому никакого отношения.
– А это что? – тычет мне в лицо полупустым файлом для документов.
– Не знаю... – теряюсь так, что голова кружится.
– Не знаешь? – язвит.
– Нет, – зажимаю рот двумя руками и реву навзрыд, не стерпев разочарованного взгляда.
Пытаюсь объясниться обрывками:
– Меня кто-то подставляет. Угрожает... Я запуталась. Не понимаю, что происходит...
– Подставляет? – хмурится Громов.
Слова не могу сказать больше. Начинается реальная истерика. Через несколько часов мне нужно быть на благотворительном вечере с Лёвой. Светящейся, в красивом платье и желательно без мешков под глазами.
А я рыдаю в подсобке оправдываясь.
Просто ужасно!
– Это же я, Мир. Неужели ты думаешь, что я на такое способна?
Широкие плечи опускаются, он резко притягивает меня к себе. Утыкаюсь в тёплую шею мокрой щекой и жадно дышу.
– Хорош уже, не реви. Растаешь.
– Ты мне веришь? – спрашиваю тихо и жду ответа. Вся моя жизнь висит на волоске.
Потому что если даже Громов мне не верит, то как вообще дальше...
– Веришь? Ну?
Отклоняюсь и заглядываю в прозрачные глаза, хаотично награждающие моё лицо жадным вниманием.
– Если не веришь – уходи, – срываюсь. – Все уходите!
– Успокойся, – прижимает меня к двери, фиксируя ногами мои ноги.
Дышим оба натянуто.
По венам дрожь. От него снова пахнет так, как раньше. Любовью. Моё персональное счастье — этот аромат.
На секунду теряюсь, но потом снова пищу, пытаясь выскользнуть из-под сильного тела:
– Скажи сейчас.
– Блядь, – морщится он. Я взмокла вся, футболка задралась до трусов, а Громов такой же уравновешенный.
– Я тебе верю. Угомонись уже, а? – рычит. – Дай подумать. Мия.
Затихаю, всё ещё вжимаясь в его шею лицом. Пошевелиться боюсь, нравится что вот так... он вокруг, повсюду. Но моё имя, а не привычное «Карамелина», чуточку отрезвляет.
Всё закончилось.
Мы другие.
Опять пустота и ни-че-го!
– Где у тебя этот блокнот? – спрашивает он, словно внимательно считая по порядку слёзы на моём лице.
– В комнате. На полке над письменным столом.
