Тем временем Аверин натянул брюки прямо на голое тело и вернул Оле халат.
— Теперь я в душ, а ты садись ужинать, — она наконец смогла справиться с собой и перестала смеяться.
— Я тебя подожду.
— Я так поздно не ем. А вот чай с тобой выпью.
Сквозь шум льющейся воды услышала в коридоре мужские голоса. Наверное, это охранник Клима привез Косте сменную одежду.
Когда вышла из душа, Аверин, одетый в трикотажные штаны и футболку, сидел за кухонным столиком над остатками уничтоженного омлета. Ноги небрежно сложил на табурет, спиной опирался о стенку и блаженно щурился.
— Тебе в этом халатике гораздо лучше, чем мне, — похвалил Олю, и та подавила истерический смешок, вспомнив Аверина в сердечках. Но он был слишком сыт и расслаблен, чтобы реагировать. Лишь приоткрыл один глаз. — Кто-то обещал чай…
Когда Оля поставила на стол чашки, Аверин поспешно убрал ноги и придвинул ее табурет ближе к себе. Практически впритык. Она попыталась отбиться, но тут же оказалась притянута обратно.
— Костя, осторожно, чай горячий.
Ты меня обольешь!
— Вот именно, милая, очень горячий, так что сиди смирно, пока мы оба не обожглись.
Оля для вида еще немного посопротивлялась, а потом позволила себе опереться о грудь Кости. Вообще-то было очень приятно вот так лежать на Аверине и пить чай. Тепло и уютно в круге из его рук, так как ей и хотелось.
Он казался гораздо ближе здесь, на восьми квадратных метрах, чем в его огромной кухне на полдома. Ближе и роднее…
— Костя…
— Ммм?
— Ты сказал, что твой отец плохо поступил с мамой Юли.
Мышцы под ней напряглись, Аверин заерзал и поставил чашку с чаем на стол, убирая руки.
— Милая, ты правда хочешь поговорить о моем папаше Марке и испортить такой прекрасный вечер?
— Ну, он твой отец…
— Я об этом вспоминаю каждый раз, когда смотрюсь в зеркало. И поверь, гордиться тут совершенно нечем."
"— А как же то, что родителей надо уважать? — растерялась Оля, услышав такую нелестную характеристику.
— Не путай, милая, уважение с почитанием. Пятую заповедь никто не отменял, и я почтительно отношусь к Марку Аверину, но это не значит, что я должен его уважать.
Особенно, когда сам стал отцом.
— Для меня эти два понятия всегда были синонимами, — она качнулась, потеряв равновесие, и Костя снова сомкнул вокруг нее кольцо рук.
— А для меня относиться с почтением — это не говорить, что я на самом деле о нем думаю. И думать мне никто не запретит, — он замолчал ненадолго, а потом снова заговорил, положив подбородок Оле на макушку.
