На следующий день, придя в клинику, Оля узнала, что Давида выпустили из тюрьмы за отсутствием состава преступления.
Глава 30
Ольга шла по длинному коридору клиники и даже приблизительно не могла себе представить разговор с Давидом.
Костя настаивал, что сам с ним поговорит, и вполне возможно, так оно и произошло. Но Оля считала, что Давид заслуживает объяснения.
Нет, она по-прежнему не чувствовала перед ним вины, особенно сейчас, когда у нее появилась своя тайна. Крошечная, невидимая, но такая дорогая, что слезы выступали каждый раз, стоило Оле о ней подумать.
О нем. О ребенке.
Она не подозревала, что настолько сойдет с ума. Хотелось все время держать ладонь на животе, как будто так можно было что-то уловить — дыхание или сердцебиение.
Странно, Оля хорошо помнила Данкину беременность. Они все вместе переживали, но сейчас то, что происходило с ней, казалось уникальным. Исключительным. Необъяснимым. Чего ни с кем никогда не случалось. А случилось впервые и только с ней.
И Ольге казалось, достаточно только сказать Данилевскому: «Давид, прости, я беременна», — и все встанет на свои места.
Больше не понадобятся ни слова, ни объяснения.
Проблема в том, что Оле не хотелось делиться своей тайной с Давидом. Ни с кем не хотелось. Ей казалось чуть ли не кощунством сообщить о ребенке другому мужчине прежде, чем о нем узнает Костя.
Он отец, он первый имеет право. Но в глубине души Оля боялась. Это для нее чудо. Это она несет себя как хрупкую вазу, которая может разбиться от одного неосторожного движения.
Станет ли для Кости ее ребенок таким же чудом?
Конечно, Оле хотелось, чтобы стал…
Она вошла в просторный холл с мягкими диванами и большим панорамным окном. Давид сидел в своем передвижном кресле у окна, вперившись в одну точку, но стоило ей войти, тут же развернулся и двинулся навстречу.
— Оленька!
Она пытливо всмотрелась в его лицо и не обнаружила ничего кроме спокойной безмятежности. Ладони расслабленно лежали на ручках кресла, но Оля все равно вздохнула. Потому что понимала — просто не выйдет.
— Здравствуй, Давид, — ответила ровно, склонив голову на бок в ожидании."
"Он не взял ее руку, чтобы по обыкновению поцеловать, и Оля сцепила их за спиной.
— Я хочу попросить у тебя прощения, Оленька, — все с тем же невозмутимым видом сказал Давид, — за то, что впутал тебя в эту историю. Я не думал, что все так сложится, сплетется одно с другим. Надеялся, что смогу разрулить, и что мы… Прости.
— Это ты меня прости, Давид, — начала Оля, но он ее перебил.
