В окне щелка оказалась — так пол-избы занесло!
Мать родная, да что же такое?
Огляделся вокруг, сел на крыльцо: ходят мимо люди, все узкоглазые: вербованные китайцы или азиаты, что ли. Хоть бы одно русское лицо!
— Ты чего это, дед, расселся тут? — спросил один такой молодой мужик с топором. — Это моя изба.
Артемий признаваться не стал.
— Шел мимо, отдохнуть присел. Ноги устали.
— Отдохнул, дак иди!
По выговору, вроде сватьинский мужик, всяко уж не китаец, но раскосый…
— Ты откуда будешь-то? — спрашивает Артемий.
— Местный.
— Из какой деревни?
— Из Копылино.
— А чей?
— Пивоваров…
У Артемия сердце зашлось: племянник! Кровь родная Василисы…
— Что же ты на монгола-то похож? — спросил, однако, не подавая виду. — Мать инородка?
— Не-е… Русские мы.
— Почто раскосый-то?
— Дак ветра у нас пыльные. У детей вон и вовсе одни щелки, рождаются такими…
— А ты какого Пивоварова сын? Ивана или Михаила?
Мужик заинтересовался.
— Ивана… У Михаила-то никого не осталось. А что? Ты его знаешь?
— Да знавал… — Артемий встал.
— Как же вы живете в песке-то?
— А ничего, щуримся и живем…
— Полная изба вон…
— Жена придет с работы — выметет.
— Ну, бывай здоров!
Артемий поглядел по сторонам, вспоминая, где же была дорога в Горицкий бор — вроде и нет дороги, а там, где раньше проходила, бараки стоят. Двинул наугад, по памяти, но мест не узнать, от старого сосняка одни пеньки, новый же еще не нарос, так, кое-где отдельные деревца, и то песком заметенные. Никаких примет не осталось! Вместо проселка узкоколейку проложили и по ней куда-то паровозики пыхтят, только не лес везут, а пни, из земли выкорчеванные, должно быть, на смолзавод, смолу гнать.
Артемий встал на узкоколейку и пошел по шпалам. Но что такое, идет-идет — нет бора! Уж более трех верст отшагал, а впереди желто-красноватое марево и пыльный ветер — глаз не открыть. Железка петляет, змеится по голым песчаным увалам, лишь кое-где сучья торчат с желтой хвоей да растение такое — саксаул — растет.
Невиданное дело, подумал, верно, заблудился я и в другую сторону ушел.
Вернулся опять к Горицам, глянул, где солнце заходит, как река течет, и без дороги, по памяти, пошел бор искать.
Да что же это — опять песок, красное марево, ветер да саксаул.
Неужто спилили Горицкий бор, а вернее, с корнем вырвали, потому как и пней не видать?
Кое-как, по колено утопая, поднялся Артемий на самый высокий увал, глянул вокруг: на сколько глаз брал, одни свежие барханы лежат и вьется песок над гребешками.
