Море Осколков

— Под мачтой разъяренное море не редкость, — обронила Колючка в упорной борьбе с веревкой, на зачерненных смоляным варом плечах упруго выступили жилы.

— Вот только редкость разъяренные воины над, — пробубнил Колл, вглядываясь в бойницы.

— Точно вару не нужно? — спросил Фрор, предлагая флягу. — Оттуда заметно, как ты будешь лезть…

— Я ж не боец. Если меня накроют, то я, скорее, их уболтаю, чем отобьюсь.

— Готов? — перебил Ральф.

— Тогда шуруй неготовым — скоро волны разнесут нашу лохань по хворостинкам!

Колл забрался на планширь — одной рукой схватился за штевень, другой продернул слабину на канате, который обвязал через грудь и распустил витками меж рундуков гребцов.

Мокрая, эта веревка весила немало, и чем выше он поднимется, тем тяжелей будет вес. Лодка съехала вбок, обтерлась о подножие устоя. Непокорная вода, встряв между древесиной и камнем, фонтаном брызнула вверх, и Колл непременно бы вымок, когда б дождь и море уже не промочили его насквозь.

— Держите ровно! — окрикнул Ральф.

— Держал бы, — отозвался Доздувой, — да Матерь Море против!

— Ха! — бросил он через плечо, в восторге от негаданного спасения.

— Не смейся! — прикрикнула Колючка, по-прежнему налегая на крюк. — Лезь!

Крошащаяся кладка в обилии предоставляла выемки для рук и ног, поэтому поначалу он продвигался быстро и мурлыкал под нос. В воображении скальды заводили песнь о Колле Хитроумнике, который стремительно, как гагара в полете, покорил неприступные стены Мыса Бейла. Рукоплескания в его честь во дворе цитадели Торлбю лишь раздразнили вкус.

Кажется, быть знаменитым, почитаемым и любимым не так и плохо. Совсем не плохо.

Однако боги обожают смеяться над людским счастьем. Как хорошая мачта, устои постепенно сужались к вершине. Желоб между ними мельчал, ветер и ледяной дождь хлестали в него напрямую и отвешивали Коллу такие оплеухи, что он перестал слышать собственный напев. Хуже того, щель ширилась, тянуться за опорой приходилось все дальше, пока не осталось иного выбора, как оставить один контрфорс и лезть по углу между другим быком и стеной.

Холодные, как лед, обросшие склизким мхом камни вынуждали то и дело стопорить подъем, чтобы отлепить с лица мокрые волосы, вытереть саднящие руки и подышать теплом на занемевшие пальцы.

Последняя пара шагов людской отвесной стены длилась дольше всего прежнего вкупе. За плечом тянулось убийственной длины вервие — отяжелевший от дождя канат гнул к земле сильнее доспехов, мотался под ветром и обдирался о края расселины.