Море Осколков

— Четыре дня впустую, — сдавленно пробормотал Ярви, ковыряя ошейник пальцем сухой руки, когда последние лучи заката окрасили небо багрянцем. Казалось, с каждой ночью на этом гнилом корыте металлический ворот натирал шею все больше и больше.

— Терпи. — Процедила сквозь зубы Сумаэль. Ее губы в рубцах почти не шевелились, а темные глаза следили за стражей, в особенности за Триггом. — Пройдут считаные недели, и мы попробуем заявиться к твоим друзьям в Торлбю. — Она, как прежде угрюмо, повернулась к нему. — И тебе же лучше, чтоб они там у тебя действительно были!

— Ты обомлеешь, узнав, кто у меня в друзьях.

 — Ярви зарылся в ворох мехов. — Поверь уж.

Ярви отвернулся. Сумаэль колюча, как еж, зато умна и упорна, и он не променял бы ее ни на кого из команды. Ему требовался не друг, а сообщник, а она лучше других знала, что и когда надо делать.

Теперь он представлял побег как наяву. Представлял, убаюкивая себя каждую ночь. «Южный Ветер» неторопливо покачивается на приколе под стенами Торлбю. Опоенная стража сопит в забытьи за недопитыми бокалами эля.

Ключ плавно проворачивается в замке. Они с Сумаэль невидимками сходят с корабля — цепи обмотаны тряпками. Пробираются вверх по темным, крутым, так хорошо знакомым проулкам Торлбю: башмаки печатают след в снеговой каше, белая наледь нависает на крышах. Он улыбнулся и нарисовал перед собой лицо матери в тот миг, когда они встретятся вновь. И улыбнулся шире, рисуя лицо Одема, за миг до того, как Ярви всадит кинжал ему в брюхо…

Ярви ударил ножом, полоснул, ударил снова, руки стали скользкими от теплой крови изменника, а дядя визжал, как недорезанная свинья.

— Истинный государь Гетланда! — пронесся крик, все зашумели, и никто не рукоплескал громче Гром-гиль-Горма, который бил в громадные ладоши с каждым присвистом лезвия, и матери Скейр, которая от радости заверещала вприскочку и превратилась в облако хлопающих крыльями голубей.

Присвист лезвия обернулся причмокиванием, и Ярви поднял глаза на брата, белого и холодного на каменной плите. Над его лицом склонилась Исриун и целовала, целовала.

Сквозь пелену своих волос она улыбнулась, заметив Ярви. Той самой улыбкой.

— Я надеюсь, после победы вы поцелуете меня как следует.

Одем приподнялся на локтях.

— Сколько ты собираешься тянуть?

— Убей его, — произнесла мать. — Хоть кто-то из нас должен быть мужчиной.

— Я мужчина! — зарычал Ярви, коля и коля кинжалом, от напряжения начало сводить руки. — Если только не… полмужчины?

Хурик удивленно приподнял бровь.