Московский полет

Они держат архив только пять лет, а потом сжигают. У кого бы еще спросить? – И вдруг постучала кулаком в стенку за своим креслом: – Мила! Поди сюда! Мила-а!

– Иду! – донеслось из-за стенки, и спустя несколько секунд в двери возникла высокая шатенка с животом на исходе беременности. – Чиво? – сказала она, жуя пирог с капустой и держа под мышкой какой-то пакет.

– Ты кого-нибудь знаешь, кто тут в семьдесят восьмом работал? – спросила у нее Усольцева.

– Не-а. А чего? – сказала беременная.

– Да вот человек ищет Муравину Анну Павловну.

Вроде она тут работала.

– Не знаю, – сказала беременная, скользнула по мне воловьими глазами и спросила Усольцеву: – Ты это… Ты масло на гречку будешь менять?

Через минуту я вышел из «Кометы», испытывая почти облегчение. Я выполнил долг перед своей совестью: я побывал везде, где мог найти Аню. И теперь она останется такой, какой она стояла тогда в двери болшевского коттеджа, – юной, в радужно-солнечном окоеме, с эскимо в руке. Она останется такой навсегда. В моей памяти.

В 17.00 я перешагнул порог следственной части Прокуратуры СССР. Конечно, сразу за парадной дверью тут было бюро пропусков. За окошком сидел младший лейтенант милиции. Рядом с милиционером прохаживался по вестибюлю круглолицый брюнет с темной бородкой, в поношенном сером костюме. Я назвался, и брюнет тут же сказал дежурному лейтенанту:

Через одиннадцать лет меня снова называли «товарищем». И где – в Прокуратуре СССР! Брюнет – ему было лет 35, не больше, – протянул мне руку:

– Так вот вы какой! – сказал я и с любопытством уставился на этого знаменитого в СССР следователя – соратника Тельмана Гдляна.

А он провел меня в узкую кабину лифта, который медленно поднял нас на четвертый этаж. И тут же нам в лицо ударил жуткий, нокаутирующий запах ацетона и еще какой-то ядовитой гадости.

Иванов быстро открыл дверь лифта, сказал мне: «Прыгайте!» – и первым прыгнул из лифта через полосу влажно сверкающего лака на паркетном полу.

Зажав дыхание, я прыгнул за ним, и мы побежали в боковой коридор, нырнули в какой-то кабинет и захлопнули дверь.

Я разжал горло и тут же поперхнулся едким запахом, закашлялся. А Иванов и Гдлян, которые сидели в кабинете, – ничего, спокойно дышали в этой «атмосфере».

– Хотите кофе? – сказал мне Иванов, и я понял, что это сейчас такая мода в Москве, научились у Запада угощать посетителей кофе.

– У нас, правда, растворимый, – извиняющимся тоном сказал Гдлян.

– «Мальборо»? – предложил я в ответ.