Мост через огненную реку

Я вообще-то подумывала надеть изумруды, но тогда Бетти поняла бы, что я ее презираю, а так она считает, что у меня нет вкуса, и пусть себе… Итак, к делу: я просидела с Ее Величеством весь вечер, и она не удостоила меня ни одним взглядом против обычного рациона. Однако казалась слегка взволнованной. Какая-то мысль ее гнетет. Я думаю, уж не беспокойство ли это за судьбу одного красивого генерала. Я вас порадовала, Бейсингем?

– Черт! – вырвалось у Энтони.

– И это все? Продолжайте, вы меня не смутите… Облегчите душу, дитя мое… Вы ведь надеялись, что вас оставят в покое, не так ли?

– Надежды умирают первыми, – мрачно сказал Бейсингем.

 – Похоже, мне и завтрашний день предстоит провести в постели.

– И не только завтрашний, – герцогиня взглянула на Энтони и быстрым движением положила ему руку на лоб. – У вас жар, Бейсингем. И немаленький.

Месяц спустя он вынырнул, наконец, из мешанины безумных снов, приступов кашля и еще более жестоких приступов ужаса. Почему-то в бреду ему все время виделся Далардье, но чего он хочет, Энтони не мог понять, потому что при первых же звуках этого голоса начинал кричать, и тут же его накрывало такой болью и удушьем, что становилось ни до чего.

Нет, он не будет упорствовать, он сделает все, что скажут – вот только никак не понять, чего от него хотят. Почему пытка начинается раньше, чем задают вопрос, ну почему? И каждый раз ему казалось, что за всем происходящим наблюдает Элизабет. Последнее, впрочем, не было чем-то невозможным. С нее станется.

Однако на деле все было не так уж плохо. Иногда стены переставали кружиться и падать, и тогда Бейсингем вспоминал, что Далардье здесь нет. Это могло бы порадовать, если бы он был способен радоваться. Остальное неважно, а эту проклятую присягу он принесет, надо было сделать это сразу, не ломаться, как девица перед первым свиданием, и все было бы хорошо. Все будет хорошо и теперь, если только не вспоминать… Но не вспоминать не получалось, снова начинался бред, а в бреду нигде, кроме Тейна, он не был, и за месяц болезни все, что с ним там происходило, впечаталось намертво, сводя с ума однообразием повторений.

…Но теперь Тейна больше не было, и стены стояли на месте. Вокруг был серый дневной свет, в окна с частым переплетом бился тяжелый зимний дождь. Заметив, что он очнулся, какая-то женщина, сидевшая рядом, улыбнулась и прижала палец к губам, показывая, что следует молчать. Впрочем, говорить ему и не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось.