Мост через огненную реку

Алан закончил кипятить свой отвар, вылил его в чашку, разбавил водой и наклонился к Галену, приподняв ему голову.

Теодор глотнул отвара, задохнулся и принялся отчаянно отбиваться, словно бы и не он минуту назад лежал, не в силах пошевелиться. Движения его рук были неверными, однако стратегически выверенными, так что мальчику не удавалось поднести кружку ближе, чем на фут. Энтони, хоть и не до смеха ему было, невольно расхохотался:

– Алан, что там у вас? Живая вода местной феи? Он же двинуться не мог! Терри, да успокойся ты, не хочешь, не пей… Давай вместе… Боже, какая гадость!

– Ужасная, – согласился Алан.

 – Но вы все же потерпите, генерал. Тут всего несколько глотков, зато жажда пройдет, и горло разомкнет, говорить сможете… Ну, вот и хорошо… Я же знаю, что вы человек разумный…

Отвар и вправду помог, но говорить Теодор стал гораздо позднее. Лишь через четыре дня Бейсингему удалось узнать, что происходило в замке после его побега.

В ближайшем городке они раздобыли несколько телег и даже подобие фургона – для королевы.

Теодор ехал в открытой телеге, на сене. Энтони прогнал туда же Алана, который после десятидневного марша еле держался в седле. Да и сам он, вместо того, чтобы ехать впереди, все время крутился вокруг них, по двадцать раз в день спрашивая, все ли в порядке. Алан отсыпался, а Теодор в ответ поднимал руку, изображая что-то вроде воинского приветствия, но, по всему, худо ему было. Если уж он не улыбался в ответ на улыбку Энтони, значит, действительно худо.

Гален отходил от того, что с ним произошло, с трудом, и дело было не только и не столько в пережитых ужасах. Алан говорил, что в него, судя по всему, влили столько разных колдовских снадобий, что хватило бы на пятерых. Мальчик уверял, что генерал придет в себя еще до столицы – но пока что надежд было больше, чем достижений. Гален по-прежнему почти не мог двигаться, молчал и все время, когда Энтони был рядом, держал его за руку, не выпуская даже во сне. Бейсингем не торопил его.

Он радовался, что Теодор может есть и пить, что у него целы руки и ноги, что темные глаза смотрят осмысленно. Тем более, Алан считает, что все будет хорошо, а юному герцогу Баррио Бейсингем доверял.

И вот, наконец, Терри заговорил. Точнее, говорить у него не получалось, выходил лишь хриплый полушепот, но слова разобрать было можно, и Бейсингем решил, что – пора. Он помнил урок, который дал ему в свое время Теодор: то, что ранит душу, нельзя держать в себе.