И этикетка обыкновенная. Только светлые части на рисунке заштрихованы карандашом.
Осторожно поставив бутылку на стол, словно она могла развалиться от малейшего прикосновения, Настя сделала три глубоких вздоха, чтобы унять сердцебиение, и сняла телефонную трубку.
– Мамуля, я доехала, не беспокойтесь.
– Молодец, что позвонила. Не забудь продукты положить в холодильник, а то я тебя знаю, бросишь сумку в прихожей, не разобрав, и все испортится.
– Уже все положила. Слушай, у вас в доме бывают странные гости, – сказала она как можно более невинным тоном.
– Рисуют на бутылочных этикетках. У кого это такая страсть к художественному творчеству?
– Что ты, Настюша, – удивленно откликнулась мать, – это у папы такая привычка. Ты разве не замечала?
– У папы?
Она крепко стиснула свободную руку в кулак, ногти впились в ладонь, от боли выступили слезы, но это позволило ей сдержаться.
– Никогда не видела, чтобы он штриховал этикетки.
– Это потому, что ты с ним вдвоем не пьешь, – засмеялась Надежда Ростиславовна.
– Во время застолья наш папа ведет себя прилично. А вот когда сидит с кем-нибудь вдвоем за бутылочкой и с серьезным разговором, всегда берет карандаш и портит этикетки. Говорит, что это ему помогает сосредоточиться. Да, Настюша, я забыла тебе сказать, в банке из-под томатов салат оливье, он незаправленный, чтобы не портился. Когда будешь его есть, положи майонез и не забудь посолить.
– Не забуду, мамуля, спасибо, – машинально ответила Настя.
Значит, папа. «Господи, только не это! – в отчаянии подумала она, обессиленно падая на стул.
– Я не хочу! Я не хочу. За что мне это испытание, господи? Чем я тебя прогневила? Папа… Он вырастил меня, он в значительной степени сделал меня тем, что я есть. Он многому меня научил. Он так много мне дал. И ведь я сама всегда рисую и заштриховываю ромбики и квадратики, когда думаю, потому что я – его дочь, хоть и неродная. Вот почему мне так неприятно было думать об этикетке на бутылке, найденной в машине Баглюка.
Теперь-то я вспоминаю, что видела на кухне у родителей пустые бутылки со штриховкой на этикетках, но подсознательно боялась это понимать. Не зря я не хотела сегодня идти к родителям, как чувствовала, что все плохо кончится. И зачем я только сказала про это дурацкое масло? Лучше бы мне было ничего не знать. Папа…»
Но она кривила душой. Настя была твердо убеждена: всегда лучше знать правду, даже самую неприятную. Да что там неприятную – убийственную.
