Мы не твои

Что? Интересно… Сам не понимаю, как снова начинаю злиться.

— Откуда ты знаешь?

— Видел пару раз.

— Она… одна плавает?

— Нет.

Чёрт, у меня планка падает. Представляю рядом с ней этих парней, с которыми она играла и которые… они реально имели на неё виды! Слышал, что они говорили! Таким только дай волю! Мне ли не знать. Я сам таким был!

— С кем?

— С ней ходят няни малыша, пару раз даже Тамерлан спускался к воде с сыном, вечером, когда нет жары.

— Тамерлан? — почему-то от ревности неожиданно печет в груди. А если брат…

Надя милая, нежная девушка, она часто играет с его сыном — я слышал это.

Настроение плавать сразу пропадает.

— Давай вернемся, я устал.

— Хорошо.

Возвращаюсь в номер, как назло, слышу шаги в коридоре. Очень знакомые шаги. И аромат — она сейчас пахнет кремом для загара нежным как персик — она и меня им мазала, а я делал вид, что мне противно.

— Добрый вечер, Самад. Вы плавали?

— Да, немного.

— Здорово. А я вот собиралась, но…

— Поздно уже, Надя, завтра мы рано встаем, едем в горы, ты помнишь?

Мгновение паузы — она не ожидает, что я могу говорить с ней так спокойно и ласково.

— Да, я помню. Как раз собиралась в номер. Спать.

— Сладких снов, Воробушек.

— Спокойной ночи, Ильяс. Самад…

— Пока, Надюш…

Слышу, что она уходит.

— Надюшей ее не называй?

Он грохает внезапно, ржет на весь коридор!

— Что смешного?

— Ничего. Я все понял. Не буду.

Продолжает смеяться, понемногу успокаиваясь, завозит меня в номер, спрашивает, что еще нужно, а напоследок говорит:

— Ревность, болезнь пострашнее слепоты.

Ревность…

Да, я дико ревную Надю. Она моя сиделка! Только моя. Моя.

Глава 17.

Горы Троодос. Величественные, покрытые вековым сосновым лесом, необыкновенные. Только я их не вижу. Не могу сказать, что мне очень сильно хотелось бы видеть.

Я вообще не хочу ничего видеть.

С утра почему-то сердце не на месте, в груди все сжимается. Стараюсь не срываться на Наде, помня обещание, данное доктору. Все-таки я мужчина, я должен сдержать данное слово.

Воробушек сегодня какая-то притихшая. Даже моя мать интересуется у неё все ли хорошо.

Я молчу. Не могу сказать матери о том, что она, кажется, сошла с ума. Она заставляет Тама везти ее в православный монастырь.

Странно, что Тамерлан так легко согласился и принял эту ее выходку. Я против. Но разве меня кто-то слушает?"

"— Ильяс, не нужно так воспринимать все, — говорит мне Там еще в отеле, — матери это нужно, пойми.