На краю неба

Остается только глотать горечь и искать внутри себя лед, чтобы остыть и тихо ждать результатов, доверяя кому-то самое ценное; бродить случайными мыслями, чувством вины, беспочвенными размышлениями, ничего уже не меняющими. Остается только душить все в себе и тихо, без внешних истерик ломаться от собственного бессилия. Нет, он прекрасно понимал Катино состояние и знал, каково ждать, что через какое-то время из нее вырежут его частичку. Как что-то ненужное…

— Все кончится, все кончится, потерпи, — тяжело прошептал он, крепче прижав ее голову к своей груди.

— Дима, я же люблю тебя. Я же хотела от тебя ребенка. Ну, не сейчас… думала, после свадьбы. Мы бы начали планировать. Но если бы это случилось сейчас, я не жалела, я была бы счастлива.

— Конечно, — шептал он.

— Он же жил во мне… рос… целых четыре недели… месяц.

Крапивину казалось, что внутри уже не хватает места для воздуха. Все труднее становилось дышать, сильнее пульсировала боль в висках. Боль от нервов и переживаний. Стискивал Катьку все сильнее и чуть-чуть покачивал.

— Мне дали какие-то успокоительные, но что-то они меня никак не успокаивают. Я их уже столько выпила, что, боюсь, будет передозировка, — шмыгнула носом. — Мне так плохо, Дима, мне так плохо. Когда это все кончится? Я хочу, чтобы это все кончилось. Я хочу об этом не думать, ничего не чувствовать. Не помнить и не знать…

— Катюша, если хочешь, давай позвоним родителям. Пусть мама Юля приедет. Ты же хотела. Тебе легче будет. Хочешь, я сам позвоню. Поговорю.

— Нет-нет, — забеспокоилась Катя, — не надо.

Я не хочу. Я уже с мамой несколько раз разговаривала, сказала, что все нормально, все как обычно. Ты работаешь, а я ничего не делаю, собираемся возвращаться в Данию, в декабре будем в России. Правильно же?

— Да, все правильно.

Хотела раньше, думала чуть позже поговорит с матерью, но теперь как представляла, что заново все переживать, что-то рассказывать и объяснять, становилось тошно. Тревожить родителей не хотелось, а держаться, делая вид, что все в норме, невозможно.

На это нет никаких сил. А с Димой этого не нужно. С ним она свободна в своей боли. Не надо ничего скрывать. Не надо быть притворяться, что она со всем может справиться. Ей очень плохо, и он об этом знает.

— Не хочу все это еще раз переживать. Проклятый сон… Я теперь боюсь спать, вдруг мне снова приснится этот бред.

Помогал этот разговор, помогали крепкие Димкины объятия, его успокаивающий мягкий голос, и то переживание, которое свозило в каждом слове.