Неудивительно, что русские сейчас казались дикарями этим чисто и со вкусом одетым немцам, которые не скрывали своей брезгливости, едва начинали осмотр будущих работников.
Лене было неловко, что она так неопрятно выглядит сейчас. Поэтому она предпочла бы, чтобы шофер не помогал ей забраться в кузов. Чтобы не думал лишний раз, что она такая грязная. Но Войтек смело шагнул к ней и обхватил руками ее тонкую талию, даже не поморщившись, когда запах, вероятно, ударил ему в нос. На какое-то мгновение их взгляды встретились, и Лена поразилась тому, какими темными казались его глаза в тени козырька кепки.
А потом он легко, словно пушинку, перекинул ее в кузов, не давая даже секунды, чтобы смутиться силе его рук и смелости жеста. Только произнес короткое и быстрое «Проше» в ответ на ее тихое «Спасибо».
— Лях, — сказала Катерина, когда девушки расположились в кузове, и грузовик тронулся с места. — Лях в работниках у немки той. Приметила?"
"Лена только пожала в ответ плечами, почувствовав вдруг неимоверную усталость.
Хотелось лечь в кузове, закрыть глаза и заснуть. И в то же время нужно было держать глаза широко открытыми, чтобы понять, куда именно их привезли и как отсюда можно бежать домой, в Минск. Она старательно разглядывала улицы города, по которым их везли, с ровными рядами каменных невысоких домов, с большими витринами, с одетыми словно с картинки прохожими и с ненавистными флагами на каждом шагу. Лена смотрела на этот чистый цветущий город и его жителей и вспоминала руины, в которые превратили город ее детства.
Как же она ненавидела немцев в эти минуты, видя этот контраст!
— Тварюги немецкие! — прошипела тихо девушка с короной из косы. А потом осеклась, покосившись на Лену с Катериной. Испугалась, что позволила себе лишнего. Чтобы успокоить ее, Лена потянулась к ней и сжала ее ладонь в знак того, что разделяет ее чувства, что она «своя». И при этом прикосновении девушку словно прорвало — она заговорила, захлебываясь словами, мешая русский язык и белорусский.
Ее звали Яниной. Родом была из Лиды, откуда в начале прошлого лета девушка перебралась в деревню Таборы под Минском к родственникам матери.
Хотела поступать в училище в городе, быть «сестрой» при больнице. Но началась война, и все планы рухнули. Жилось в деревне голодно. Ютились по чужим углам, потому что дом у родственников отобрали немцы, как один из самых больших. Да еще и беженцев к себе приняли под крыло — двух детей, у которых при бомбежке погибли мать и бабушка.
— Еврейчики детишки те.
