— Они с Мэтью играли в теннис…
Доминика вскочила и, зажав ладонями уши, закричала:
— Нет! Молчи! Не говори! Не желаю слышать…
Разразившись слезами, она дернулась было бежать, но ноги не держали. Обеим оставалось только признать жестокую истину, какой бы жуткой она ни была.
— Сердечный приступ, — едва слышно пробормотала Гаэль.
— «Скорую» вызвали? Все обошлось?
В глазах дочери стыло отчаяние, лицо было белым как полотно.
Гаэль покачала головой:
— Нет, детка, было поздно… Отца больше нет.
— Неправда! — завопила Доминика, явно не желая принимать очевидное, и с этим ничего не поделаешь.
Гаэль попыталась обнять ее, но Доминика с силой оттолкнула мать и с рыданиями бросилась в дом. Гаэль, выждав немного, пошла следом и поднялась в спальню дочери. Та лежала на кровати, громко всхлипывая, почти обезумев от скорби. Гаэль целый час просидела у ее постели, стараясь утешить, но Доминика велела ей убираться из комнаты. Вынести это было невозможно. Они обе не были готовы к такому. Кто мог ожидать, что Роберт уйдет так внезапно? Он никогда не жаловался на здоровье, был энергичен и полон жизни, а еще очень добр к жене и дочери.
И вот теперь его нет. Для них это страшный удар, а для Доминики — катастрофа."
"Гаэль пошла позвонить в больницу, куда увезли Роберта, в нью-йоркское похоронное бюро и его секретарше, чтобы попросить о помощи. Женщину буквально потрясло известие. Роберта все любили, и вот теперь приходилось думать о похоронах.
Сделав все необходимые звонки, Гаэль вернулась к Доминике, намереваясь хоть как-то облегчить ее страдания, но та не пожелала ее видеть.
Она позвонила подружкам, которыми успела обзавестись, и сидела с ними, заливаясь слезами.
Все казалось каким-то нереальным. Следующие несколько дней прошли как во сне. Перед глазами мелькали сцена за сценой: подготовка к похоронам; звонки туда, звонки сюда; заупокойная служба; люди, которые к ней то и дело подходили; музыка и цветы; Доминика словно после контузии…
В церкви она метала в сторону матери злые взгляды, в глазах ее полыхали боль и ненависть.
Доминика словно обвиняла Гаэль за то, что та выжила, а он — нет.
С самой войны Гаэль не чувствовала себя такой несчастной и обездоленной, убитой горем. Роберт убаюкал ее заверениями в том, что жизнь только начинается, все еще впереди, а сам бросил ее на произвол судьбы после шестнадцати чудесных лет брака. Она тоже чувствовала себя покинутой и растерянной, но приходилось быть сильной. Ради дочери.
