— Я работала здесь всю жизнь, — пролепетала старая домоправительница, потрясенно ахнув.
Глаза ее молили о жалости, но Гаэль больше не испытывала к ней никаких чувств.
— Тебе следовало об этом подумать до того, как на меня доносить, устраивать травлю и обвинять в смерти матери.
— Но я… я видела… ты ходила к нему в спальню… — дрогнувшим голосом возразила старуха.
— Ходить не значит заниматься там тем, о чем ты думаешь. Но это уже не важно: в любом случае закрываю дом, не хочу здесь жить.
Даже сама мысль оставаться в городе, где все считали ее шлюхой и предательницей, была невыносима.
— Куда же ты пойдешь?
— Не знаю. Найду куда. Так что побыстрее собери свои вещи и уходи.
Аполлин не стала спорить, потому что все еще считала себя правой. Ей было лишь жаль, что она не подумала о последствиях: что Агата умрет от разбитого сердца, а Гаэль придется закрыть дом и уехать.
Дверь за Аполлин захлопнулась. Старуха вынесла на крыльцо два чемодана. Она прожила здесь двадцать пять лет. Когда-то преданная служанка знала, что у Гаэль не было иного выхода: оставаться здесь невозможно, все будут показывать на нее пальцем.
Что ж, придется ехать в Бордо, к сестре.
Услышав стук двери, Гаэль без сил рухнула на диван в гостиной и заплакала. Теперь она совсем одна.
Месяц ушел на то, чтобы волосы отросли до приемлемой длины. Правда, они все еще оставались короткими, и многие легко догадались бы почему, но она сама, как могла, ножницами сделала некое подобие модной стрижки. Ей это почти удалось. Гаэль стала еще красивее, даже после всего, что с ней случилось, потому что обладала жизнестойкостью молодости.
Несколько часов ушло на то, чтобы подготовить картины к транспортировке, обернуть рулоны чистой белой хлопчатобумажной тканью и тонкой бумагой, а затем уложить в три чемодана. Стоял конец октября, и погода становилась все холоднее, но Гаэль торопилась вернуть картины в Лувр: не хотела принимать на себя ответственность за сохранность сорока девяти шедевров искусства.
Еще в двух чемоданах уместилась ее скудная одежда.
Денег, оставленных отцом, должно было хватить на несколько недель жизни в Париже, а что потом — неизвестно. Возможно, Аполлин права и придется заняться проституцией.
При этой мысли Гаэль саркастически усмехнулась, отчетливо понимая, что никогда не пойдет ни на что подобное: лучше умрет с голоду, — но в деревне оставаться нельзя, после того как ее опозорили. Может, когда-нибудь она вернется сюда, ну а если нет — продаст поместье.
